Избранное
Шрифт:
Пекарь изогнул шею и выжидающе посмотрел на Саломона.
— Было бы лучше, если бы она стала пустыней, — хрипло сказал он.
Подняв голову, он громко откашлялся, снова овладел голосом, угрожающе протянул руки к Саломону и закричал:
— Скоро она и так станет пустыней! Недолго осталось до судного дня! И к чему заниматься торговлей? Она не даст ни тебе, ни другим масла в светильники! А нужно только масло! Иисус сам взял свой крест… Если ты хочешь следовать за ним, возьми свой крест и иди! Но никто из вас не принимает всерьез слова Писания!
— Я знаю, что ты человек серьезный, — дружески произнес Саломон. — Ты, наверное, гораздо лучше меня. Но ты не из числа смиренных, нет. Ты, может быть, даже немного высокомерен, не правда ли, Симон? Ты очень строг к другим, а к себе самому? Помнишь — не судите…
— Что касается меня, — ответил пекарь, обнажая зубы, словно в улыбке, — то я на деле докажу свою веру.
Саломон протянул ему руку:
— Расстанемся друзьями, а не врагами, Симон! У нас обоих есть недостатки, но мы оба верой своей заслужили милосердие господа нашего Иисуса Христа. Попытаемся снова понять друг друга. Встретимся в «Капернауме», как встречались раньше, Симон. Поговорим там!
Пекарь отвернулся. Его лицо исказилось, и он хрипло крикнул:
— Нет! Мы не пожмем друг другу руки, как будто вернулись к старому! Ибо скоро наступит срок, когда царствие божие победит князей мира сего!
Зловещая улыбка вновь появилась на лице пекаря. В его глазах зажегся дикий огонь, на губах выступила пена, и он закричал:
— Ты глубоко ошибаешься, думая, что спас свою душу, Саломон Ольсен! Скоро ты услышишь это из уст самого господа, когда он появится в облаках! Ибо сказано в Писании: «И купцы земные восплачут и возрыдают, потому что товаров их никто уже не покупает».
Симон окинул взглядом большой магазин и, указывая на полки и шкафы, сказал:
— Да, в Писании сказано: «Товаров золотых и серебряных, и камней драгоценных и жемчуга, и виссона и порфиры, и шелка и багряницы, и всякого благовонного дерева, и всяких изделий из слоновой кости, и всяких изделий из дорогих дерев, из меди и железа и мрамора, корицы и фимиама, и мирра и ладана, и вина и елея, и муки и пшеницы, и скота и овец, и коней и колесниц, и тел и душ человеческих!»
Пекарь еще раз повернулся к Саломону Ольсену и крикнул очень громко, воздев руки вверх:
— Горе тебе! И плодов, угодных для души твоей, не стало у тебя, и все тучное и блистательное удалилось от тебя, ты уже не найдешь его!
Руки Симона опустились. Он сделал шаг к торговцу и в упор поглядел ему в глаза. Потом быстро вышел из магазина.
Саломон Ольсен, медленно покачивая головой, направился в кабинет.
— Он сошел с ума, — сказал он Бергтору, — сошел с ума.
— По его глазам видно, что он безумен, — подобострастно подтвердил Бергтор.
Вздохнув, Саломон Ольсен сел. На его столе лежали две нераскрытые телеграммы. Он вскрыл одну и, волнуясь, пробежал ее глазами.
—
— Это о «Жанне д’Арк»? — с любопытством спросил Бергтор.
— Да, продано на восемь тысяч фунтов. Недурно, а? Не оправдались мои дурные предчувствия!
Напевая, Саломон Ольсен вскрыл другую телеграмму. И вдруг умолк. Поднялся, не вымолвив ни слова, и вышел в коридор. Бергтор услышал звук резко задвигаемой задвижки на дверях туалета. Телеграмма лежала на столе. Она была от агента Саломона Ольсена в Рейкьявике. Бергтор прочел и задрожал.
Боже милосердный! Траулер «Магнус Хейнасон» подорвался на мине у берегов Исландии. Несчастье видели с двух судов, но сильная буря помешала спасти людей. По-видимому, в живых никто не остался.
Бергтор передал печальное известие инспектору Гьоустейну. К чему скрывать? Все равно все станет известно. Вскоре весь магазин загудел приглушенными мрачными разговорами.
— Это ужасно, — сказал Гьоустейн. Он был сильно простужен и напихал полный рот лакричных пилюлек. — Ужасно! Двадцать человек погибли. Все отсюда, с фьорда. И само судно! Лучшее наше судно. Во всяком случае, одно из лучших.
Бергтор бросил на него строгий взгляд и сказал, откинув голову:
— Они пали на посту, Гьоустейн! Погибли за родину! Никогда, никогда их не забудут!
Он повернулся, быстро вставил лист бумаги в машинку и начал писать. Стихотворение. Слова лились сами собой. Они рождались в его опечаленном сердце и вызывали слезы в уголках его глаз.
5
— И конечно, всю первую полосу обвести траурной рамкой. А над некрологом крест. Список погибших набрать жирным шрифтом. Да, лучше жирным или, во всяком случае, полужирным. Черный цвет придает торжественность. И снимем две более… более оптимистические рубрики «Keep smiling» и «Под грозовыми тучами». Номер должен быть полностью траурный, черный. Чему вы улыбаетесь, Хермансен?
Редактор Скэллинг бросил на наборщика удивленный и оскорбленный взгляд.
— А как быть с объявлением Оппермана? Мы никоим образом не можем поместить его в этом номере, не правда ли? «Первоклассные спасательные жилеты!»
— Нет, конечно, нет! Это выглядело бы смешно, даже кощунственно!
— И еще это: «Топите вашу печаль и заботы в кофе с пирожными в кафе „Bells of victory“».
— Да, это похоже на Оппермана, — сказал редактор, качая головой, — он большой дурак. Бог видит, большой дурак…
— Но не единственный, — продолжил наборщик. — Вот объявление Масы Хансен о траурных платьях для женщин и детей, траурные вуали для вдов, большой выбор траурных украшений.
— Неужели так и написано «траурных украшений»? — спросил ошеломленный редактор. — Невероятно бестактно. Грубо, очень грубо.
— Да, ничего другого не скажешь, — подтвердил наборщик, глядя на редактора прищуренными глазами. — А что вы скажете об этом? «Порадуйте сирот книгами и игрушками из книготоргового и галантерейного магазина Хеймдаля…»