Избранное
Шрифт:
Сигрун поджала губы и покачала головой, наливая себе новую чашку чаю.
— Мы все время читали ей мораль и изо всех сил старались наставить на путь истинный. Для того отец и послал ее к нам. Да еще внес в союз целых пятьсот крон, чтобы мы старались! Но все напрасно, девчонка оказалась неисправимой, прямо с наших собраний отправлялась грешить, лезла в самое болото. Это у нее от отца. До женитьбы он был таким ловеласом. Это у нее наследственное, Лива. Первородный грех. Бог карает за грехи отцов.
Сигрун ела и болтала:
— Послушай, твой брат Ивар здорово набрался
Сигрун словно смаковала противное слово, теплые морщинки сбежались под ее глазами. Потом сложила лицо в серьезные складки:
— Лишь бы Ивар держал себя в руках и не ввязывался в драку, как это с ним частенько бывает. И лишь бы не вводил в искушение моего бедного брата. Ведь Енс Фердинанд начал пить… ты сама видела, правда? Пока он ведет себя пристойно. Но он сегодня не пошел в типографию, а если он попадет в плохую компанию, это может затянуться на недели!.. А ему нельзя пить, у него сердце слабое. Он потом так мучится.
Сигрун вдруг схватила Ливу за руку, в голосе зазвучало огорчение, упрек:
— А ты сама, Лива! Я не понимаю и не могу тебе простить, что ты возжаешься с Симоном-пекарем и его шайкой! Держись от них подальше, Лива! Он ханжа, всех осуждает, думает, что он-то и владеет вечной истиной… Спасти душу можно только, мол, в его паршивой пекарне! Это скоро кончится, вот увидишь, он же ничего не делает, забросил свое ремесло. И вот-вот сядет на шею коммуне, а то попадет в тюрьму пли в сумасшедший дом.
— Ты все болтаешь, болтаешь, — вдруг сказала Лива.
Сигрун в изумлении уставилась на нее.
— Я хочу… я пришла с дурной вестью, — сказала Лива.
Сигрун отложила нож и вилку и склонила голову набок.
— Это… Юхан?
Лива вынула было письмо, но быстро спрятала его на груди.
— Его будут оперировать, — сказала она. — Как только он наберется сил.
— Боже ты мой… — Сигрун задумалась, забыв о чае. — Операция — это у них самая последняя мера.
— Да, конечно, — проговорила Лива. Она быстро повернулась и вышла не попрощавшись.
— Лива! — крикнула ей вслед Сигрун. — Лива!
Лива шла прибрежной улицей к городу. Кусала губы, ощущая соленый вкус во рту. Терпко пахло гниющими водорослями. Она вдыхала этот запах, напоминавший ей время — теперь такое далекое, — когда строился их дом и они приходили сюда с Юханом, и здесь рождались их чудесные планы на будущее.
Из города доносилась обычная разноголосица звуков, ковер, сотканный из песен и шума, ритмичный топот в дансинге Марселиуса — словно вышитый по нему узор.
Лива медленно направлялась к городу, миновала «Капернаум» — молельный дом религиозной секты. Темное и тяжелое здание в этот влажный вечер казалось вымершим, но внутри оно было наполнено светом и музыкой фисгармонии. На минуту Лива остановилась и прислушалась. Потом быстро пошла дальше. Было девять, и почти изо всех домов вдоль улицы доносился глухой бой лондонских
Но вдруг танцевальную мелодию заглушили высокие резкие голоса, которые пели псалом под аккомпанемент скрипки. Лива узнала голос Симона-пекаря — это он и его приверженцы заняли позицию перед входом в дансинг. Она подошла ближе, примкнула к маленькой горстке людей и сразу же почувствовала себя на месте. Здесь она была среди своих, здесь чувствовала себя уверенно, как на острове среди бушующего моря. Псалом закончился, Симон вышел вперед и начал говорить. Она не могла сосредоточиться на том, что он говорил, но от звуков его голоса ей становилось хорошо и спокойно.
Внутри было тесно. Когда кто-нибудь отодвигал светомаскировочную штору, повешенную как дверь, видно было толпу танцующих, которые медленно двигались по пыльной и дымной комнате. Людской поток перед дверью не прекращался, но никто не останавливался послушать проповедь пекаря. Карманные фонарики вырывали из толпы лица: моряки, солдаты, девушки. Вот два очень смуглых лица, словно выбитых из тусклого металла, очевидно матросы — индийцы или арабы. Вдруг Лива увидела лицо Магдалены. Магдалена здесь, в городе… В первый же вечер? У нее кольнуло в груди, и она растерялась. Закрыв глаза, изо всех сил старалась вникнуть в смысл речи Симона.
Это были суровые слова, от них становилось больно, в них говорилось о наказании, которое мы сами навлекаем на свою голову грешными и бездумными деяниями, о приближающемся грозном часе, когда господь покажется в облаках и наполнит сердца людей страхом и отделит козлищ от овец. Нужно быть как дева мудрая и держать наготове свой светильник.
— Мой светильник заправлен! — раздался голос из темноты, и яркий луч света осветил лицо пекаря. Симон смотрел на луч, не смущаясь, не гневаясь, его резкий профиль выделился из мрака и вдруг снова исчез, а голос его все звучал в темноте, и в его призыве крылась суровая неумолимость.
7
Ивар был ведущим в танце. Он один из немногих знал наизусть длинную многословную песню, строфы лились из его рта, словно из неиссякаемого колодца, обветренное и усталое после бессонной ночи лицо лоснилось от пота, его мучила жестокая жажда. Когда песня была допета, он вырвался из цепи танцующих и пробился к бару. Здесь тоже была толкотня, на длинных скамьях вокруг грязного стола теснились матросы и солдаты, пившие пиво, но Ивару сразу же освободили место, и щедрая рука наполнила его стакан пивом и джином.