Избранное
Шрифт:
По-видимому, Йоун Гвюдйоунссон решил, что мое удивление объясняется восторгом. Он привстал, сглотнул слюну и протянул руку за снимком, явно полагая, что хватит мне таращиться на его жену. Спрятав фотографию, он сообщил, что у Йоуханны всегда не было отбою от поклонников: она сама говорила, что, когда ей было лет двадцать, ее домогались солидный капитан траулера, богатый коммерсант и молоденький сельский учитель, который теперь стал философом, известным всей стране под именем Арона Эйлифса. Сам он, бедный рабочий человек, привязанный по причине морской болезни к берегу и временами безработный, не мог обещать ей роскошной жизни, но
Я подумал о Рагнхейдюр и ее столовой, она не любит опозданий, а скоро уже восемь.
— Так что же, — вырвалось у меня, — вы хотите развестись с женой?
Чего? Развестись? Он перестал ерзать и изумленно воззрился на меня. Развестись с Йоуханной? Оставить ее в лапах Досси Рунки? Этого гуляки и пропойцы! Этого развратника, которому едва ребра не переломали в Сиглюфьёрдюре за его штучки! Нет, Йоун Гвюдйоунссон сдаваться не намерен, хоть и вытерпел много несправедливостей. Наоборот. Ему даже пришло на ум просить нашей помощи, чтобы избавить Йоуханну от приставаний этого козла.
— Нашей помощи? — переспросил я.
— Вы можете написать, — пояснил он. — И напечатать.
— Вы это о чем?
Йоун Гвюдйоунссон опять заерзал на стуле. Он, дескать, переговорил со многими журналистами, но ни один не захотел помочь ему, все только отмахивались. Пусть кто-нибудь напишет о поведении Досси Рунки, путь это напечатают жирным шрифтом, пусть весь народ узнает, что это за человек. По его убеждению, правда в журнале так напугает Досси Рунку, что он сразу отступится и оставит Йоуханну в покое. Йоун Гвюдйоунссон и пришел сюда с просьбой, чтобы я написал и напечатал такую статью о Досси Рунке.
Я хотел было сказать, что я не редактор «Светоча», но передумал: не всегда правда необходима. Конечно, я был уверен, что шеф отвергнет эту нелепую просьбу, но тем не менее счел весьма вероятным, что статья о безобразиях Досси Рунки поднимет тираж «Светоча», по крайней мере на время, я даже явственно услышал, как читатели газеты потешаются над проблемами Йоуна Гвюдйоунссона, смеются над его морской болезнью и семейными огорчениями, словно над скабрезным анекдотом. Нет, мне вовсе ни к чему вводить шефа в такое искушение, вернее говоря, ни к чему лишний раз доказывать собственную неспособность принять разумное решение. И я спросил Йоуна Гвюдйоунссона:
— Вы обращались за помощью к пастору?
— Без толку это.
— А в полицию?
— Я не собираюсь напускать полицию на Йоуханну.
— Но вы должны понять, такие дела не для прессы. «Светоч» же вообще занимается вопросами литературы и искусства.
— Несправедливость есть несправедливость, — упрямо ответил он. — Не знаю, какие уж там дела годятся для прессы, коли нельзя напечатать статью об этом сукине сыне и всех его мерзостях в нашем доме.
— А вам не кажется, что вашей жене будет неприятно, если ее имя попадет в газету?
— Чего? — Он покраснел
Его наивность и горе глубоко тронули меня. «Путь любви, — написал я на листке, — судьба Йоуна Гвюдйоунссона». А потом без обиняков сказал, что помочь, к сожалению, ничем не могу и на его месте попросил бы какого-нибудь хорошего пастора вразумить Йоуханну и не стал бы делать поведение Досси Рунки достоянием прессы. Кроме того, я посоветовал ему не сносить побои молча и безропотно, а пожаловаться в полицию.
Однако мои речи не обескуражили Йоуна Гвюдйоунссона. Он сказал, что Йоуханна, по его мнению, человек не религиозный и плевать хотела на пасторов, а сам он не желает иметь дела с полицией, с тех пор как во время забастовки полицейские избили одного его родственника, и продолжал настаивать, что Досси Рунка не боится ничего, кроме прессы. Он все задавал мне один и тот же вопрос (неизменно обращаясь во множественном числе): нельзя ли быстро описать поведение этого типа либо в нескольких строчках пригрозить ему разоблачением в газете, если он не оставит супругов в покое? После длительной и серьезной дискуссии я пошел на попятный и написал Досси Рунке следующее письмо:
Как мне стало известно, в последнее время Вы зачастили в дом рабочего Йоуна Гвюдйоунссона, где ведете себя во многом непристойно. Скверно, когда короткая человеческая жизнь тратится на беспутство и разврат, но вдвое хуже, когда гадко поступают по отношению к человеку слабому, когда у бедняка убивают его единственного ягненка. Посему позволю себе рекомендовать Вам немедля порвать с женою Йоуна Гвюдйоунссона и отныне держаться с ним вежливо и благородно, отказавшись от прежних грубостей и насилия. В противном случае Вы должны быть готовы к тому, что Ваше поведение будет подвергнуто резкой критике в печати, каковая крайняя мера навлечет на Вас большой позор. Примите во внимание это мое предостережение и тем самым воспрепятствуйте возникновению новых осложнений, бесчестия и обид.
Мне казалось, будто я вручил Йоуну Гвюдйоунссону и лекарство от опасной болезни, и удобное орудие мести зловредному миру. Мы вместе спустились по лестнице. Он поблагодарил меня (по-прежнему обращаясь во множественном числе), пожал на прощание руку и сказал, что сейчас же отправит письмо, марка у него в кошельке. Позже я узнал, что этот наш ребяческий поступок возымел действие. А вот чего я не мог предвидеть, так это того, что Йоун Гвюдйоунссон и Досси Рунка впоследствии окажутся соратниками и уважаемыми членами одного странного сообщества.
Однажды в начале месяца гоуа я, имея при себе солидный запас карандашей и бумаги, вновь стоял у входа в контору Комиссии по защите от норок. За дверью слышался оживленный спор: один голос говорил о неверном объявлении козырей, другой — об идиотской игре. Я вежливо постучался и, не дожидаясь ответа, открыл дверь. Двое мужчин за великолепными письменными столами вытянули шеи и изумленно уставились на меня. Оба были некрасивы: один — консультант по птицеводству — длинный, невероятно тощий и весь какой-то перекореженный, другой — специалист по пушным зверям — плотный, смуглый, с редкими зубами и вывороченными губами.