Избранное
Шрифт:
Молчала! Я прекрасно помнил, что всего несколько минут назад она чуть ли не клялась, что знать не знает никаких англичан!
Ну что ж, из двух зол меньшее — ревность! Неужели она обязана сидеть все вечера дома? Неужели ей не дозволено выйти — пообщаться с людьми, немного развлечься? Разве это не люди, разве она не говорила с ними и, кстати, понимала немножко по-английски! Да будет мне известно, что она никогда раньше не встречала таких интересных и галантных мужчин! И если бы некоторые были столь же любезны и галантны, как они, то наши отношения сложились
Из меня посыпались слова, от которых я хотел воздержаться.
— Жирные задницы! — хрипел я. — Убийцы, бабники! Истасканные старые коты! Пьяные рожи! Представляю, чем эти зарубежные боровы развлекают молоденьких девушек! Не трудно догадаться, как они галантны после полуночи! И мне совершенно ясно, что за интерес увлек Роусамюнду!
Ко мне домой Кристин больше не приходила, хотя сама когда-то предложила встречаться именно у меня. Когда возле кладбища она появилась из-за угла и пошла мне навстречу по берегу Озерца, я замер.
— Что дурного, если я посмотрела несколько фотографий? — спросила она. Разве плохо слушать новые пластинки? Выходит, ей теперь и развлекаться нельзя? Или она не свободный человек?
Ее холодный обличительный тон поначалу сбил меня с толку, я даже почувствовал себя виноватым, но потом меня вдруг снова забила дрожь. Ей следовало остерегаться их! Избегать встреч с ними! Ведь как пить дать у них в Англии остались жены и дети! Фотографии? — продолжал я. Ха-ха! С этого-то все и начинается. Кобели паршивые! Они покажут и дом, и магазин как свою собственность, даже суда, автомобили, собак и скаковых лошадей! Один такой подсунул молоденькой девушке фотографию королевского замка и врал не краснея, что это дом его папы, он-де купил его недавно за несколько миллионов. Может спросить моего знакомого таксиста, что за проходимцы эти интересные и галантные мужчины, английские офицеры!
Кристин перебила меня. Дело, мол, твое: хочешь — верь, хочешь — нет! Ей все равно. Ей нечего стыдиться. Дескать, это недоразумение.
При виде ее мягких, цвета червонного золота волос на фоне яркого вечернего небосвода у меня сильнее забилось сердце.
— Что ты считаешь недоразумением? — спросил я с надеждой и страхом.
Все! Я могу сколько угодно спорить и кипятиться, наговаривать на нее что только пожелаю, ей от этого ни жарко ни холодно, она останется при своем мнении!
— Дилли! — воскликнул я.
По ее словам, она уже привыкла к моим штучкам, но все-таки не ожидала получить выговор. Ей казалось, она уже достаточно основательно изучила меня и мои манеры — как я молчал и хмурился, засыпал и храпел в кино, когда было некогда, откупался дешевым шоколадом, вечно дарил увядшие цветы, будто дурочке какой, рылся в истрепанных книгах и декламировал всякие древние и никому не понятные стихи. Ну а хватило бы меня на то, чтобы отправиться воевать, защищать другие народы?
— Дилли!
Нет, мне, мол, надо называть ее Кристин! Пора отвыкать от Дилли! Давно пора!
Какое-то время мы шли молча, повесив головы и помрачнев, два существа на пылинке в бесконечной Вселенной,
Она сказала, что идет домой. Куда собираюсь я,ей неизвестно.
— Разве… Разве мы больше не пойдем на Аусвадлагата? — спросил я. — Или к морю, смотреть на закат? Сегодня он наверняка будет красивым.
Кристин отрицательно покачала головой. Ей давно уже наскучили эти мои закаты, она слышать о них больше не желает! За кого я ее принимаю? За какую-нибудь чудачку? Или старуху?
После того как она отказалась и от кофе, я, не смея поднять глаза на шелковистые волосы цвета червонного золота, только бубнил:
— Ну вот, ну вот.
Она молчала.
— Погода великолепная.
Она продолжала молчать. И тогда я спросил, не могу ли я что-нибудь сделать для нее.
— Для меня?
Я вздрогнул. В голосе Дилли появились насмешливые нотки.
— Будь добр, не убивай меня, — сказала она. — Ведь ты хотел что-то сделать для меня,не правда ли?
«А может, мы помиримся, и все будет как раньше?» Я не решился сказать это вслух, а отплатил ей той же монетой, попросив извинения за мою забывчивость: ведь ей трудно понять меня, я же не англичанин.
— Ханжа! Хочешь унизить меня, а сам притворяешься, будто готов что-то для меня сделать!
Я онемел.
Теперь она заговорила язвительным тоном. Я-де слишком умный, чтобы слушать ее. Зато рассказывать о каких-то мужиках и бабах из Дьюпифьёрдюра, к месту и не к месту декламировать стихи, цитировать древние книги и болтать о мировой войне, которой сам я смертельно боюсь, — вот это по моей части! Когда же ей хотелось поболтать о чем-нибудь веселом, я сразу давал понять, что это ужасно глупо, корчил кислую мину или, зевая, отмалчивался!
Я не верил своим ушам. Назвать меня ханжой? Я не отвечал, но молчание, видно, только разжигало ее.
Разве я думал о чем-нибудь, кроме себя и своих причуд? — спрашивала она. Разве слушал ее, разве воспринимал ее всерьез? Разве навещал ее родителей, братьев и сестер? А ведь еще весной она уговаривала меня. Почему я не побеседовал с ее отцом, чтобы хоть как-то продвинуться? Почему… да и вообще, чем я пожертвовал ради нее? Ничем! И никогда! Даже танцевать не научился! Никогда не приглашал ее на танцы. Правда, иногда я произносил красивые слова, но она давно поняла, что они ровным счетом ничего не значат, мои красивые слова. Легче примириться с резкостями, чем с бесконечными разочарованиями. А приходило мне хоть раз в голову послать ей цветы? Поинтересовался я хоть раз ее здоровьем? И хоть раз… впрочем, что говорить! Да будет мне известно, это еще не все. Только пусть я не думаю, что мои фокусы задевали ее. Не задевали! Не надо строить иллюзий! Все кончено!