Избранное

Гинзбург Лев Владимирович

Много я читал книг про разведчиков, смотрел фильмы: там действовали романтические фигуры, современные красавцы, "Оводы" с горящими глазами, - но передо мной сидел обычный человек и, рассказывая свою легендарную жизнь, все смущался: не отнял ли он у меня "драгоценного времени" и как бы я в своем описании не изобразил его слишком большим героем, потому что "на войне все были героями"...

Но война есть война, а мир есть мир. И все это уже в далеком прошлом: таганрогское гестапо, мозырское СД, комиссар Кламмт и "подвиг разведчика". И Миронов давно уже нашел себя в мирной жизни; это я разбередил

его воспоминания, сам он не очень любит вспоминать и не принадлежит к числу тех, кто докучает людям "боевыми эпизодами"...

Сейчас мы находились с ним как бы в двух различных временах: я, погруженный в свой "материал", был где-то в году сорок четвертом или в сорок пятом и на Миронова смотрел так, как если бы он только что вернулся "оттуда", а он жил в шестьдесят пятом году, причем чувствовал себя в этом шестьдесят пятом году совершенно естественно. Для него все было "естественно": и то, что пошел на фронт, и что перешел линию фронта, и, вернувшись, стал рядовым, без всяких "привилегий", студентом, а затем инженером. И он взглянул на меня даже с некоторым огорчением, когда я стал изумляться его подвигам и расспрашивать, какие он испытывал чувства, когда из "легендарного героя" вдруг превратился в обычного студента, с зачетами, каникулами, поездками "на картошку" и выпуском факультетской стенгазеты. Наверно, с его точки зрения, такой вопрос мог задать только человек посторонний, который с трудом понимает, что ради всей этой простой, "естественной", без "привилегий", жизни он и отправился туда, в бездну, на смертельный риск и головокружительный подвиг.

А когда я, чтобы уж ни в чем не ошибиться, начал выяснять с ним "психологию подвига разведчика" и "движущие мотивы", он и вовсе поскучнел, замкнулся, предоставляя мне возможность самому, без его помощи, заглянуть "по ту сторону легенды" и разобраться, почему Виктор Миронов разгадал и победил Бауэра и Кирша, так же как разгадал и размолол гитлеровских "сверхчеловеков" наш великий, скромный и справедливый народ...

1961-1965

Разбилось лишь сердце мое...

РОМАН-ЭССЕ

И это вот что означало:

Все человечество кричало

И в исступлении звало

Избыть содеянное зло...

Вольфрам фон Эшенбах

"Парцифаль"

ОТ АВТОРА

О чем эти записи? Рассуждения о труде переводчика поэзии? Страницы воспоминаний? Серия литературных и житейских новелл? Затрудняюсь ответить...

Любая человеческая личность, как бы ни была она угнетена заботами повседневности, вмещает в себя весь мир, исторический опыт поколений, причастна к высочайшим понятиям. Земное и духовное начала переплетены в жизни и в каждом из нас, ежесекундно проникают друг в друга. Дух, вырываясь из-под ярма бытия, устремляется ввысь, и он же, силой земного притяжения, возвращается к нам на землю. Именно этой причудливой диалектикой объясняется жизненность и одухотворенность искусства.

Жизнь переводчика тысячелетней поэзии показалась мне наиболее удобным объектом для наблюдения этих диковинных переплетений и взаимосвязей. В силу одного своего призвания он обязан вобрать в себя культуру, мысль, опыт столетий и он же должен себя самого - маленькое свое, частное, сформированное временем человеческое "я" - как бы отдать "вечности", непрерывному потоку истории.

"Я

намерен писать не автобиографию, но историю своих впечатлений; беру себя, как объект, как лицо совершенно постороннее, смотрю на себя, как на одного из сынов известной эпохи", - обольщал себя в своих "Воспоминаниях" Аполлон Григорьев.

Едва ли кому-либо удавалось добиться подобной объективности. И все же, говоря о себе самом, предаваясь тем или иным, подчас рвущим сердце личным воспоминаниям, я стремился выявить пугавшую меня самого таинственную связь времен, сходство множества судеб, единую зависимость людей от обстоятельств и прихотей Времени, единую нашу ответственность перед ними...

В ПОИСКАХ СВЯТОГО ГРААЛЯ

1

"Когда б вы знали, из какого сора растут стихи, не ведая стыда, как желтый одуванчик у забора, как лопухи и лебеда", - сказано в известном стихотворении Ахматовой. А переводы? Из чего произрастают они?

О, конечно, мы знаем: из высокой потребности высказаться посредством перевода, устами другого автора, пропустив себя через него (а не только его через себя!), из желания поведать своему читателю то, что в подлиннике потрясло вас самого, из необходимости или жажды открывать неоткрытое, неведомое... Но все это - общие положения, это известно.

На самом деле переводы, как и стихи, непременно рождаются из сора повседневности, из сора жизни, из сора неприбранного человеческого бытия. При этом побудительные причины для начала работы могут быть совершенно разные: увлеченность темой, вдохновение, издательский заказ...

Немецкие народные баллады я начал переводить, следуя урокам Маршака, влюбленный в его шотландские и английские народные баллады, в рамках его школы. Но хорошо помню, как, прочитав в "Иностранной литературе" Франсуа Вийона в переводе Эренбурга, с его же предисловием, испытал непреодолимое желание прикоснуться к причудливому средневековому миру, вдохнуть острый аромат старины, ощутить строптивость свободной поэтической личности. Такому восприятию в немалой степени способствовала и вступительная статья - одно из ярких эренбурговских эссе на историческую тему.

Эта журнальная подборка стала своего рода толчком к работе, сыгравшей важную роль в моей литературной биографии. Внутренняя тема была подсказана, оставалось найти материал, которым и явились немецкие народные баллады, добытые из многих источников и составившие небольшую книжечку.

В первой своей работе над немецкой стариной я опирался и на пастернаковский перевод "Фауста", с его особым ощущением темных закоулков средневекового немецкого мышления и закоулков средневековых немецких городов: попав в 1956 году впервые в Лейпциг и Веймар, я узнал пастернаковские строки...

Еще до немецких народных баллад в моей жизни произошла встреча с молодым Шиллером, с его ранней лирикой, а затем - с "Лагерем Валленштейна". И все же я считаю эту встречу всего лишь (вернее сказать, не "всего лишь", а прежде всего) школой для дальнейшего продвижения вглубь. Надо было вникнуть в Шиллера, чтобы потом попытаться понять и народные баллады, и поэзию Тридцатилетней войны, и лирику вагантов. Шиллер приоткрыл мне то, что именуется немецким духом, немецкой субстанцией, - тайну немецкого поэтического воображения.