Избранное
Шрифт:
Суд не может оставить без внимания и то обстоятельство, что, будучи солдатом и повинуясь приказам, я не имел ни моральной, ни физической возможности активно препятствовать предписаниям моих начальников, ибо, не выполняя приказ, какого бы содержания он ни был, я тем самым подал бы дурной пример моим подчиненным, что в свою очередь внесло бы во всю работу эйнзацгруппы хаос и разложение и привело бы к еще более диким, неорганизованным акциям. Не приходится доказывать, что в любой стране, в любой армии неукоснительное выполнение приказа является первейшей обязанностью каждого военнослужащего, особенно во время войны.
Материалы дела
Может быть, мою вину усматривают в том, что я был верен присяге и продолжал выполнять свой служебный долг? Но ведь самое понятие "преступность" относительно и зависит от того, с какой точки зрения смотреть на вещи. То, что кажется преступным моим сегодняшним обвинителям, казалось справедливым и нравственным моим вчерашним начальникам и мне самому. Если бы осознание преступности моих действий пришло ко мне не сегодня, а двадцать лет назад, то я выступил бы против своего руководства. С вашей точки зрения я был бы в таком случае героем, но содержание моей деятельности разбиралось бы не на этом процессе, а подлежало бы разбору нацистского трибунала, который рассматривал бы это мое "геройство" как измену и преступление.
Но я не оказался ни героем, ни изменником.
Увы, человечество состоит не из героев, а из обыкновенных людей, которые действуют в зависимости от обстоятельств и живут по законам той страны, гражданами которой они являются. Это, между прочим, объясняет полную бессмысленность и обреченность любого индивидуального "героизма", противоречащего официальной доктрине. Такой "героизм" не был бы понят основной массой и только вызвал бы дополнительную волну репрессий и жестокостей.
Господа судьи! События, которые явились предметом судебного разбирательства на этом процессе, давно уже стали достоянием истории. История вынесла свой приговор - приговор времени, режимам, правительствам, оставив в стороне поступки отдельных людей, ибо не люди определяли характер времени, а, напротив, время определяло характер людей. И если история оказалась снисходительной к отдельным людям, к этим песчинкам, попавшим в водоворот времени, то я могу спокойно ждать вашего приговора, уверенный в вашей справедливости, в вашем нежелании увеличивать число пострадавших от этой войны еще одной жертвой.
ЧЕЛОВЕК ИЗ-ПОД КРОВАТИ
...В Ростове, во дворе дома на улице Горького, - небольшой флигелек, кусты, остатки плюща; должно быть, летом здесь зелено.
Из темноты отворили, в дверях - женщина, лет шестидесяти. Милый, певучий голос:
– Здравствуйте!..
Это его жена.
Полное, добродушное лицо, в очках.
– А дед где?
– На работе.
– Вот как!.. Устроился? Куда же?
– Он теперь охранником при гараже.
Вошел. В комнате обжито, уютно - "в тесноте, да не в обиде". Мебель. На столе - ноты. Пианино. Большая дореволюционная фотография - групповой снимок: лысые, с бородками, в стоячих воротниках. Кровати. Умывальник за дверью. Дореволюционный уют.
Здесь он жил.
Жена. Сколько было страха! При немцах. И потом... Лучше об этом не вспоминать. Он вам сам все расскажет.
Молодая женщина, жена его сына, весело вызвалась меня проводить, накинула на плечи шубку. Пошли.
Стучим в железные ворота.
– Папа, это я. Вернее, к вам! Ну, будьте здоровы...
Лязгнул
Смотрю на него: длинное лицо, поблекший, но аккуратный пробор (это - от офицерства, был у Колчака прапорщиком), офицерский подбритый висок, гладкое лицо, без морщин. Когда говорит, обнажает большие бледные десны, из которых торчит единственный длинный серебряный зуб. Иногда, разговаривая, облизывает языком губы. Голос густой, но какой-то погасший. Его длинное серое пальто напоминает кавалерийскую шинель, с которой сняли погоны.
Его жизнь
Из чиновничьей семьи, сибиряк, колчаковский прапорщик. После гражданской войны - в Ростове, бухгалтер в тресте столовых и ресторанов, руководитель ансамбля народных инструментов: играл на балалайке, гитаре и мандолине. О своей "советской деятельности" говорит так:
– Работал активно, избираем был в завком, в профком, был представителем МОПРа.
В 1941 году - война, ополчение. Ночью полк отступал из Новочеркасска, задержали немцы. Удалось отпроситься, вернуться домой.
Голодно. Кто-то сказал, что в полиции, если туда поступить, "будут хорошо питать и дадут документы".
– Я поступил в полицию. Обязанности: следить за порядком, обход участка, вывод населения на работы.
Обходил участок длинный бледный человек с повязкой на рукаве.
– Ну, и как же вас "питали" в полиции?
– Плохо. Никаких привилегий не было. Собак, кошек ели. К стыду...
Служба продолжалась. Были случаи, поступали доносы от провокаторов: в такой-то квартире прячется коммунист, еврей, хранят советскую литературу. Ходил. Производил обыски. Доставлял подозреваемых в полицию.
– Вы знали о расстрелах, о пытках?
– Лично не видел. Но говорили...
– И вам не жаль было людей?
– Что делать...
Он "исполнял обязанности", но никого из соседей по дому не выдал, даже помог кое-кому.
Когда стали регистрировать евреев, к нему пришел дирижер духового оркестра, знал его "по линии искусства".
– Спрашивает меня: "Что делать, являться ли?.." Я сказал: "Явись, им, наверно, такие специалисты, как ты, пригодятся..." Думаю, он меня послушался и погиб. Больше я его никогда не встречал.
В 1943 году при отступлении немцев из Ростова пешком ушел в Таганрог, оттуда - в Первомайское, с немцами бежал в Германию, работал бухгалтером на немецком заводе. Когда пришла Красная Армия, выдал себя за военнопленного, легко прошел "госпроверку" и вернулся в Ростов. Домой пришел ночью - никто его не видел.
Это было в 1945 году. Ему было тогда пятьдесят три года. Сейчас ему семьдесят...
Он знал, что его могут опознать, разоблачить как полицейского, судить.
– Я боялся.
И он залез под кровать.
Семнадцать лет он прожил под кроватью или в ларе для муки, семнадцать лет ни разу не выходил на улицу, не дышал воздухом.
Старилась жена, рос сын, совсем одряхлела теща. Ночью он спал с женой, чутко прислушиваясь к скрипам, к шорохам. Утром вставал, делал гимнастику и уползал под кровать, с которой до пола свисало плотное покрывало.