Избранное
Шрифт:
Он стал расспрашивать меня относительно, как он выразился, моих видов на будущее. Журналистика? Это ведь не очень-то надежная профессия? Ему так показалось, или я в самом деле решил обойтись без университетского диплома? В самом деле? Странно. Это при том, что мать — профессор? Тут я попытался замутить воду. Ну, я вообще-то проучился год в Дублинском университете и собирался пойти в Лондоне по юридической части, но и отец мой — совладелец газеты, и двоюродные деды были журналистами, вот и меня потянуло к этому занятию. Я собираюсь стать лондонским журналистом-международником.
— Собираешься? — сухо переспросил он. — Это можно долго прособираться.
— Что ж, мне и не к спеху. Кой-какое состояние у меня есть.
— А в чем состоит это состояние — позволительно спросить?
(Наверно,
— Состояние состоит в земле, домах, недвижимости. Наследственное. По европейским масштабам меня можно считать хоть и скромно, но все же обеспеченным человеком.
Он поднял брови, отчасти заинтересованно, отчасти скептически, отчасти же с обычной американской дружелюбной готовностью воздать должное и оценить по заслугам; затем последовало предложение. А почему бы мне, например, не продолжить университетское обучение прямо здесь, в Штатах? У него широкие знакомства в политических, в академических кругах. В Хьюстоне (Техас) он уж точно может меня пристроить. Сам-то он учился в Остине (Техас), окончил университет, потом четыре года был в правлении. А может, я хочу где-нибудь подальше? В Калифорнии, а? Скажем, в Сан-Диего? У него есть хорошие друзья в Сан-Диего. Он лично вполне может рекомендовать Остин, так сказать, из первых рук. Крис пока что выбрала Хьюстон. Естественно, улыбнулся он, в Даллас не захотела. «Какой же интерес учиться в колледже неподалеку от родного дома! Я вон тоже…» Я, разумеется, предпочел бы в Хьюстон, следом за Крис. И, разумеется, не сказал ему этого.
— А если тебе понравилось в Новом Орлеане, так можно и в Тьюлейнский. Перед тобой, — он добродушно хохотнул, — весь мир на выбор. Ты подумай, подумай. — И добродушно похлопал меня по спине. Прямо реклама техасского добродушия. — А если в принципе согласишься, остальное я беру на себя. Будь уверен — я могу это устроить. — Он хвастливо подмигнул мне. — Да я все что угодно могу устроить.
Я сердечно поблагодарил его. Да, он, вероятно, мог «устроить» все что угодно.
— Чего там, — усмехнулся он, — мы же с тобой оба Янгеры. Кровная родня.
Тогда-то и появилось у меня к нему нечто вроде недоверия. Я посмотрел на бассейн за кортом. Крис прыгала с вышки, делая двойное сальто. На лету свернулась зародышем. Оказаться вместе с нею в Хьюстоне. Я взволнованно сказал, что подумаю. Он от меня не отставал, в конце концов уговорил выбрать Хьюстон и, как я теперь понимаю, с сугубым удовольствием выслушивал мои благодарные излияния, между делом «устраивая» мою судьбу. Действительно, с его подачи Хьюстон согласился терпеть в моем лице аспиранта из Европы, вознамерившегося изучать историю техасской журналистики. Он, правда, умолчал о предложении совершенно обратного свойства, которым жена его между тем порадовала Крис. Предложение восхитительное, только чтоб никому ни слова, пока все не будет улажено до точки: на будущий год, конечно, в Париж, а теперь, для начала, ее переведут из Хьюстона в другой, восточный колледж.
Это контрапунктное скерцо забавляло Боба-два тем, что я его целиком приуготовил. Своими постоянными разговорами о Европе я внушил его дочурке иллюзию, будто Drang nach Osten («К востоку, юная дева!») должен быть ее первым шагом, поправкой к прежнему Drang nach Хьюстон. Нью-Йорк, Радклифф, Брин-Мор, Уэлзли, какой-нибудь такой восточный университет — это для каждого южанина или южанки зримый выход на европейские просторы, раз уж он или она туда собрались, хотя что там такое в Европе, чего нет в Америке… С характерной осмотрительностью католика и консерватора он сделал ход конем. Он уговорил ее продолжать учебу (с европейским прицелом) не совсем на Востоке, а в «средневосточном», как он называл его, городе: за семьсот миль от нью-йоркских искушений, в Сент-Луисе, названном в память благочестивого святого Людовика IX («Французского»), основанном в тысяча семьсот шестьдесят таком-то году, с двумя университетами — она, естественно, пойдет в католический; в городе, как мне предстояло выяснить, который славится своим немецким пивом и немецким оркестром — сплошной Бетховен и Гайдн, — частными собраниями немецких художников-экспрессионистов, своим зоосадом, романисткой Фанни Херст,
Дочь моя поступила в дублинский Тринити-колледж, а я в Хьюстон в один и тот же месяц.
Сексуальный опыт — не познанье, а врата познанья и обмана. Пройдя через эти двойные врата, Крис начисто избавилась от девических повадок, и в День Благодарения ее родители, с трепетом отсылавшие свою деточку в чужой город, встретили взрослую женщину — и благословляли Сент-Луис. Я тоже. На самом же деле — теперь я пишу это спокойно, а почти три года корчился от стыда — она дурачила всех, и меня в том числе. Я состоял при ней кавалером де Грие. Она спокойно изменяла мне. Объявляя ей, что в разлуке влеченье нежнее, я горделиво полагал, будто превосхожу ее отца в понимании женской натуры. Превосходил — на одну ступень. Она обогнала нас обоих ступени на две, обнаружив, что любовь разжигает влечения. Как ей, наверно, было смешно, когда мы с нею встретились в День Благодарения в Усадьбе Паданец, якобы впервые с лета, и чинно пожали друг другу руки. Она убедила меня не повторять этой комедии ни на Рождество, ни посреди семестра. Близилась весна. «Подумай, Бобби, летом мы с тобой будем вместе в Европе!» Нескоро открылось мне, что ни на Рождество, ни посреди семестра она в Техас не ездила.
За этот семестр я дважды писал Нане и два раза звонил ей из Хьюстона — узнавал про свою дочь. Ана-два опять прекрасно провела рождественские праздники.
— О тебе? Ну… о тебе она тактично умалчивает — кажется, она думает, что мы развелись. Да у нее теперь в Тринити столько подружек, она и дома-то почти не бывает. А ты просто молодец и герой, что стал учиться в Хьюстонском университете. Там раньше у них был отличный специалист по философии. По-моему, он уехал в Перт, в Западную Австралию. Говорят, всем философам теперь самое место в Перте.
У нее был такой безмятежный голос, что я изнывал от томления по ней — вернее, изнывал бы, если бы Крис вдруг не перебила бы наш разговор срочным звонком из Сент-Луиса. Да, да, я знаю. Не верьте мужчинам. Многим из женщин любовь не под силу, и никому из мужчин. Об этом даже детский стишок есть: « Забубы-забубонцы, мужчины многоженцы, Забубонцы-забубы, а бабы однолюбы».Похоже на крикет или на бейсбол. Она время от времени окидывает взглядом поле. А он хладнокровно выжидает. Подавайте следующую. Когда умирала моя несравненная Ана, я уже подумывал про Анадиону. Когда поблекла Анадиона, я оглядывал Нану. Теперь, когда Нана уже немолода…
Хьюстон я пропускаю. По-моему, это хороший университет. Я там провел всего полгода и наведывался туда не часто. Кое с кем я, что называется, подружился, но друзей этих совершенно забыл. Одно только хьюстонское воспоминание меня ранит до сих пор: малолюдный аэропорт, откуда я так часто улетал в шумный Сент-Луис и порой на том же самолете — дальше, в Нью-Йорк, не разнимая сплетенных рук; нас ждал такой «божественный» уик-энд, что тут и помнить не о чем. L’ann'ee de Christabelle [59] . Все его «божественные» подробности вылетели из памяти!
59
Год Кристабел (франц.).