Избранное
Шрифт:
— Реджи поехал играть в гольф. Горничную я отпустила на сегодня в Хаут. К сестре. До десяти вечера никого не будет. Кухарка у нас по воскресеньям всегда выходная. Мы с тобой одни в доме.
Она присела на диванчик. Он сел в кресло напротив: их разделяла низенькая стеклянная столешница. Она выключила серебряный электрический чайник, включенный, должно быть, когда он позвонил. И заговорила:
— Вот смотри! Все-все приготовлено. Моими драгоценными ручонками. Без сахара, это уж я отлично знаю. И без молока, «Ичанг» — без молока. А вот «Кимун» ты почему-то любишь с молоком. Твое любимое овсяное печенье. Замечаете, мистер Янгер, как я угождаю
Янтарная струя полилась из серебряного чайника в фарфоровые чашечки. Чем больше он смотрел на нее, тем красивее она ему казалась. Завела с ним беседу о сортах чая — чтобы ему стало уютнее? Да вряд ли: она криво улыбнулась и заметила, что насчет чая он ничего не забыл. Он изумленно сказал: «По-видимому, нет». Ему были показаны два подарка на день рождения; он оценил георгианскую вазочку для клубники, унций на пятнадцать, и восхитился ею.
Она увидела, что он смотрит на старинное полотно, изображающее облака, море, светлое побережье, двух коров в камышах на переднем плане, и сказала:
— Видишь, обрамила заново. Лучше глядится, правда?
— Этой работы Хоуна я не знаю, — сказал он. — Но это Хоун.
— Если ты можешь отличить работу Хоуна от скирды сена, то память осталась при тебе.
Он подумал над тем, что она имела в виду.
— Да, кажется, профессиональная память в общем осталась при мне, включая, как я недавно выяснил, будучи в Лондоне, — он покосился на полотно Хоуна, — познания об искусстве. Почему-то в особенности познания об искусстве. В Национальной галерее…
— Гоццоли?
Он воззрился на нее, она рассмеялась.
— Потом скажу, говори.
— Некоторые места и события помню. Другие в тумане. Людей вовсе не помню. И себя тоже. Даже в имени своем и то сомневаюсь.
Она поглядела очень строго.
— Без имени нет человека. Если нет человека, зачем ему имя. А ты для меня человек, и еще какой. Неправду ты говоришь. Так как же тебя все-таки зовут?
Вывела напрямую. А где зовут, в каком существовании?
— Недавно я думал, будто я Дж. Дж. Янгер. Теперь думаю, что Роберт Бернард Янгер, Б. Б.
— Джеймс, как тебе полагается знать, был твоим близнецом. Тебя зовут Бобби. Он погиб в декабре прошлого года в Штатах, в той знаменитой самолетной катастрофе. Что ты мне голову морочишь? Ты это обязан знать! Ты его провожал! — Она смягчилась. — Это так на тебя подействовало, Бобби?
— А может быть, — уклонился я, — и моя жена тоже погибла в этой катастрофе?
— Кристабел Ли умерла двадцать с лишним лет назад. После ее смерти мы с тобой и стали любовниками. Бобби, ты меня просто изводишь. Ты хоть что-нибудь все-таки да помнишь? Бобби, ты меня слушаешь?
Я облегченно вздохнул. Если у меня еще оставались сомнения насчет этого проклятого досье, то вот они и кончились. Я чувствовал себя собакой, выкарабкавшейся из-под копны сена. Оставался один последний вопрос. Я тоже действительно был журналистом? Она снова рассмеялась, насмешливо и нежно. И крепко хлопнула по дивану.
— Иди сюда, сядь рядом. — Потом продолжила: — Вы были истинные близнецы. Он — спортивный обозреватель. А в твоем ведении остались, — и она со вкусом начала перечислять, — театр, кино, живопись, литература, скульптура, балет, архитектура, музыка, вина и гастрономия, керамика, грампластинки, книги, концерты, опера, оперетта, духовые и струнные оркестры и, само собой, джаз. Не все, конечно, для одной газеты, а за свою беспокойную жизнь. Я-то больше всего радовалась, когда ты работал
Уловки? Заведомые? Я сказал, что мне шестьдесят пять. И чуть не добавил «уже меньше». Но она сбрасывала возраст со счетов. Когда мы встретились, мне было двадцать четыре, ей — восемнадцать. (Вот чертовщина! Теперь она скостила целых семь лет.)
— А ты ничуть не изменился, вот только тут одна маленькая морщиночка, — и нежно потрогала угол моего рта.
Эту фразу я никогда не забуду. Здесь она вся сказалась. Какие могут быть перемены! А морщинку заметила. Не правда и не ложь. Никогда она не различала актрису и ее роль: и текст, и женщина одинаково заслоняют тайну бытия. Ей было подвластно царство, равно пограничное фантазии и реальности, и ни той, ни другой она не отдавала предпочтения. Таков удел всех самосозидателей.
Молчание. И снова поцелуй: на этот раз он пришелся ей по вкусу. Потом все тоже молча. Дальше мне помнится широкий обзор из ее окна на втором этаже — сады и буковые рощи. Просторная, светлая женская спальня. Бордовый ковер от стены до стены. И в постели бок о бок молчаливые, утолившие страсть любовники, которым вместе можно бы насчитать сто тридцать лет — а мне предстояло еще полстолько.
Блеск истины не уподоблю форели на дне пруда: она взблескивает, когда всплывает.
— Ана! Ты ведь ничего не выдумываешь? Мы правда знаем друг друга уже сорок лет?
— Сорок один. С 1924 года. Со второго июня. Мне было восемнадцать, и я была обручена, Ты только собирался обручиться. Со своей Кристабел Ли. Я вышла замуж через семь месяцев. Ты женился через семь лет.
Забулькала уходящая вглубь истина. Его свидетельство о браке датировано… Но это же свидетельство его брата! Пристыженная истина нырнула еще глубже.
— Мы встретились в Лондоне возле фонтана на Трафальгар-сквер, того, который называется «Эмма», — не возле «Горацио». — Это что — придумано по ходу дела? — А ты не думаешь, что история их любви — самая трогательная на свете? Как Эмма Гамильтон влюбилась в одноглазого и однорукого моряка? Ты бы любил меня одноглазую и однорукую?
Она пихнула меня в бок. Я припоминал, когда же это Нельсон потерял руку.
— Любил бы?
Я думал о фонтанах.
— Конечно, любил бы. Точно так же!
— А если бы я была одноглазая, однорукая, все равно бы любил?
— Какой ужас. Я бы очень расстроился.
— Нет, а любил бы?
— Ну конечно, да-да, разумеется, любил бы.
(С дневником сходилось. Это после Италии. И К., то есть Кристабел Ли, на которой я в конце концов женился? Но в чьем дневнике это было, господи боже мой?)