Избранное
Шрифт:
— Каков гонор! — восклицал он. — Да у вас ни малейшего права на анонимность нет. Для этого надобно хоть что-то собой представлять. Да есть ли у вас что замалчивать и что предавать забвению? Отчего бы вам не писать просто «я»? Изберите-ка лучше псевдонимом «я», чтобы затушевать свою ничтожность.
Избрать псевдонимом «я»? Это были жестокие слова ожесточенного человека, укрывшегося под маской чудаковатого оригинала. Жестокие, однако, и по отношению к протоколисту, ибо Ламбер беспощадно обнажил побудительную причину его замысла.
— Протоколист? Что это вам взбрело в голову? Как можете вы протоколировать то, чего сами не видели и не пережили? Как собираетесь повествовать
Замечу, что приведенный разговор состоялся в зале ожидания франкфуртского Главного вокзала.
— Опишите хлопотливость людей, которым не к чему впадать в отчаяние, вот вам выигрышная тема. Существует расписание, и поезда объявляют по радио. К чему же впадать в отчаяние? Это старомодно. Вон женщина, она едет навестить своих детей, это видно по подаркам, которыми она нагрузилась. А дети? Они ждут ее на вокзале какого-нибудь захудалого городишка. Освободили для матери комнату и кровать. В квартире у них тесновато. И приезд ее им в тягость. Да уж ладно, две недели как-нибудь перетерпим. Мама, а ты взяла обратный билет? Ведь это выходит дешевле. Обратно, но куда? К себе на родину? А родины-то давно и в помине нет, есть только расписание, на которое можно положиться. Железнодорожных катастроф и то больше не бывает, вот какой безопасной стала жизнь. Отчего бы вам не написать о вашем Управлении государственной безопасности? Государственная безопасность — и никакого государства. Вот ваша тема! А вообще-то говоря, первую фразу книги вы уже нашли?
Надо сказать, что Ламбер лет двадцать или тридцать назад написал два-три нашумевших романа, которые сам считал низкопробным чтивом, да и в истории современной литературы никто их не упоминает. Задавая свой вопрос, он, быть может, исходил из положения, ныне, пожалуй, утратившего силу, будто в книге все зависит от первой фразы. Есть у тебя первая фраза, значит, есть и книга, или что-то в этом роде. Заверений протоколиста, что у него и в мыслях нет писать роман, Ламбер не слушал.
— Что ж, начните так: «Вчера вечером я свел знакомство с немолодым писателем, который тщетно ищет первую фразу для своей последней книги». Опишите, как он бьется, пытаясь скрыть свою никчемность. Придайте ему две-три карикатурные черточки, меня это ничуть не огорчит. А конец? Как вы представляете себе конец, господин протоколист? Инфаркт? Рак легких? Как же вы собираетесь писать о человеке, не имея ясного представления о его конце?
Под «концом» Ламбер, очевидно, разумел не кончину и похороны. Подобный конец он считал лишь условным выходом из положения, не выражающим сущности человека, которого этот конец постигнет.
— Конец надобно заслужить, равно как и анонимность, — язвил он.
Впрочем, что до похорон, то д'Артез и Ламбер обо всем договорились. Извещения о смерти будут разосланы только после погребения, чтобы избавить людей от затрат на венки и на пустую болтовню.
— А главное, чтобы уберечь их от простуды на кладбище. В первую очередь — внимание к человеку!
Об этом соглашении было известно и Эдит Наземан, но ей оно скорее внушало страх.
— Представьте, думаю я об отце, считаю, что он жив, и вдруг узнаю, что его уже похоронили. Нет, никуда
Как уже сказано, Ламбер под словом «конец» разумел нечто совсем иное. Он, видимо, серьезно и всесторонне обсудил эту проблему со своим другом д'Артезом. С неумолимой логикой сочинил он подобный конец для д'Артеза, вернее, для одной его пантомимы. Протоколист только по этому случаю узнал, что авторство многих идей для знаменитых пантомим, разыгранных д'Артезом, принадлежит Ламберу — обстоятельство для него новое и, по-видимому, вообще не получившее гласности.
Д'Артез якобы говорил, что ему недостает фантазии выдумывать такие сцены, он способен разве что их разыграть. Ламбер же презрительно заявлял:
— Идеи — товар дешевый.
Но конец, предложенный Ламбером, не заслужил одобрения д'Артеза. Он отклонил его, заметив:
— Это был бы тоже нарочитый конец, а никак не подлинный.
Все эти намеки и обрывки разговоров, происходивших гораздо позднее, протоколист счел нужным воспроизвести уже здесь, так сказать, в предисловии, чтобы пояснить как оборонительную позицию, так и тактику замалчивания свидетелей. Но может быть, их тактика отражала лишь неуверенность? Характерным по едва уловимой ценности сплошь и рядом случайных высказываний можно считать также ответ, который дала некая особа на вопрос Эдит Наземан. Речь идет о бывшей актрисе и старинной знакомой д'Артеза, проживающей в Берлине, угол Ранке- и Аугсбургерштрассе, и промышляющей гаданием, хиромантией и тому подобными занятиями. Все причастные к этим запискам лица, упоминая о ней, называли ее «женщина в окне».
Когда Эдит Наземан спросила «женщину в окне», предсказывала ли она будущее ее отцу, та, покачав головой, ответила:
— О, я остереглась. Притом, детка, его будущее и предсказывать не к чему.
Что имела она в виду? Или хотела только осудить любопытство дочери?
Упомянутый выше допрос происходил в феврале или марте 1965 года. Точную дату легко установить, так как она совпадает со смертью и погребением престарелой госпожи Наземан, матери д'Артеза. Стоит лишь проглядеть в архиве страницы во «Франкфуртер альгемайне» и других крупных газетах за эти месяцы с извещениями о смерти. Само собой разумеется, ни семейство Наземан, ни фирма «Наней» не поскупились по этому случаю на дорогостоящие, бьющие в глаза извещения.
С той поры в мире мало что изменилось. Так, несущественные пустяки, по словам Ламбера, «с которыми ваш господин Глачке и сам справится». Биржевые курсы, правда, сильно упали. Как ни странно, Ламбер внимательно следил за биржей, хотя вряд ли принадлежал к держателям ценных бумаг. Он утверждал, что лишь на основании биржевых курсов можно определить, будет ли набранный жирным шрифтом заголовок в газете, возвещающий новый кризис, просто сенсационным сообщением или же действительно заваривается что-то серьезное.
— Да чем же еще интересоваться в городе банков и дивидендов, если желаешь быть на уровне века? — говорил он, озабоченно наморщив лоб.
Ему непременно хотелось, чтобы случайные соседи по столу приняли его всерьез. Беседа происходила за ужином в маленькой пивной на Ротхофштрассе. Соседи и впрямь усмотрели в высказываниях Ламбера некое откровение и озабоченно кивали.
Да и у д'Артеза за это время вряд ли многое изменилось. Можно ли то же самое сказать об Эдит Наземан, протоколист утверждать не берется. И только для него самого многое, если не все вообще, существенно изменилось. Достаточно сказать, что в настоящее время он находится на лайнере, который держит курс в Нигерию, где протоколист обязался проработать три года. Записки свои он полагает завершенными.