Избранник
Шрифт:
Я заморгал от добавленного света.
— А теперь давай взглянем, — сказал доктор Снайдмен и склонился надо мной со своим инструментом. Затем велел мне закрыть глаз и надавил на веко пальцем. — Так больно?
— Нет.
— Теперь пересядь в кресло.
Я пересел в черное кресло, и он стал изучать мой глаз через прибор, прикрепленный к металлической штанге. Наконец он выпрямился, отвел штангу и устало улыбнулся мне:
— Сестра, этот молодой человек может идти домой. Я осмотрю его снова через десять дней.
— Да, доктор.
Доктор
— Твой отец сказал мне, что ты все знаешь про рубцовую ткань.
— Да, сэр.
— Так вот, я думаю, с тобой все будет в порядке. Я не могу быть абсолютно уверен, ты ж понимаешь, и поэтому хочу осмотреть тебя еще раз, но я думаю, все в порядке.
Я был готов разрыдаться от счастья.
— Тебе очень повезло, молодой человек. Ступай домой и, Бога ради, не подставляй больше голову под бейсбольные мячи.
— Да, сэр. Спасибо вам огромное!
— Огромное пожалуйста.
В коридоре миссис Карпентер сказала мне:
— Надо позвонить твоему отцу. У нас ведь отличные новости.
— Да, мэм.
— Тебе очень повезло, молодой человек. Доктор Снайдмен — изумительный хирург.
— Я очень ему благодарен… Мэм?
— Да?
— А Билли еще не оперировали?
— Почему? Оперировали, конечно. Доктор Снайдмен и оперировал.
— Все в порядке?
— Мы надеемся на лучшее, молодой человек. Мы всегда надеемся на лучшее. Пришли. Я позвоню твоему отцу, а ты готовься к выписке.
Мистер Саво ждал меня.
— Ну, как дела, парень?
— Доктор Снайдмен считает, что все будет в порядке. Меня выписывают.
Мистер Саво заулыбался:
— Так и надо, парень! Валяясь по больницам, карьеры не сделаешь.
— А вас скоро выпишут, мистер Саво?
— Конечно. Через пару дней или вроде того. Если не буду больше ловить мячей от маленького Микки.
— Доктор Снайдмен прооперировал Билли.
— Молодчина! Док — хороший человек. С большим сердцем.
— Надеюсь, с Билли тоже все будет в порядке.
— С ним все будет нормально, малыш! Но сейчас главное, что тебя выписывают.
Санитар принес мою одежду, и я стал переодеваться. Я очень нервничал и чувствовал слабость в коленях. И вот я стоял в той самой одежде, которая была на мне во время бейсбольного матча, в воскресенье. Ну и неделька выдалась, подумал я.
Я сидел на кровати, болтал с мистером Саво, вместо того чтобы проглотить свой обед. Я слишком нервничал и никак не мог дождаться отца. Мистер Саво советовал мне расслабиться, а то я мешаю ему есть. А я сидел и ждал. Наконец я увидел, как мой отец быстро идет по проходу, и вскочил на ноги. Его лицо сияло, а глаза были на мокром месте. Он поцеловал меня в лоб.
— Ну, — сказал он, — бейсболист готов к выписке?
— Ты слышал, что сказал доктор Снайдмен, аба?
— Сестра рассказала мне по телефону. Слава Богу!
— Мы можем идти, аба?
— Ну конечно. Мы пойдем домой и встретим субботу как полагается. Дай-ка я твои вещи приберу.
Я взглянул на мистера
— Очень был рад с вами познакомиться, мистер Саво.
— И я тоже, малыш. Держи теперь свою грушу подальше от этих бейсбольных мячей.
— Надеюсь, ваш глаз скоро поправится.
— Нет больше глаза, малыш. Пришлось его удалить. Так уж меня отоварили. Я не хотел, чтобы слепой малыш это знал, так что помалкивай.
— Мистер Саво, мне ужасно жаль это слышать.
— Да уж, малыш, да уж. Вот такая вот фигня. Лучше бы я стал священником. Гнилое это дело — бокс. Хорошо, что для меня он закончился. Лучше бы я на фронт пошел. Но тот парень много лет назад так меня отоварил, что у меня что-то там в голове стронулось. Такая вот фигня.
— До свидания, мистер Саво.
— До свидания, малыш. Удачи тебе.
Я вышел из палаты вместе с отцом, и мы покинули больницу.
КНИГА II
Молчание хорошо всегда, кроме как в связи с Торой.
Глава пятая
Мы поймали такси, и в машине мой отец протянул мне запасную пару очков, напомнив, что я не могу читать до разрешения доктора Снайдмена, и я надел их. Мир снова приобрел резкость, все вокруг стало отчетливым, ярким и чистым, как то случается ранним утром, когда солнце еще над деревьями и повсюду разлита новизна, — чувство было такое, как будто я долго просидел в темном помещении, а теперь вернулся на солнечный свет.
Мы жили на первом этаже трехэтажного дома, сложенного из бурых кирпичей [22] , который стоял на тихой улице позади оживленной авеню Ли. Коричневые дома тянулись по обеим сторонам улицы, высокие каменные лестницы вели от дорожек к двойным подъездным дверям с матовыми стеклами. Перед подъездами росли высокие платаны, и кроны их бросали густую тень на замощенные дорожки. Дул нежный ветерок, и я слышал, как он колышет листву над моей головой.
22
Имеется в виду «браунстоун» — добротный дом в английском стиле в Нью-Йорке конца XIX — начала XX века.
Перед каждым домом была разбита небольшая клумба, засаженная пурпурным вьюнком или кустами гортензии. Перед нашим домом росла именно гортензия — и я залюбовался тем, как ее соцветия, шапки «снежков», как мы их называли, сияли на солнце. Я никогда раньше не обращал внимания. А теперь вдруг заметил, какие они красивые и живые.
Мы взобрались по крутой широкой лестнице и через парадное вошли в длинный холл, темный, холодный и узкий, как коридор в купейном вагоне. Дверь в нашу квартиру была в самом его конце, справа под лестницей на верхние этажи. Отец открыл ее ключом — и вот мы внутри.