Избранницы короля
Шрифт:
Такова была новая Англия, в которой народ вовсю предавался веселью и стыдился добродетели превыше порока. Иметь любовницу или двух считалось не зазорным, поскольку это означало поступать так, как поступает король — король, подаривший своей стране давно забытый ею смех.
Карл блаженствовал: весна выдалась отменная, он любил свою страну, а после возвращения прошло еще не так много времени, чтобы он успел забыть горечь скитаний; словом — он упивался новообретенной властью.
Он был молод, и хотя не блистал красотою, но зато в умении расположить к себе окружающих превосходил всех своих придворных; к тому же он был король, и едва ли не любая дама или девица — стоило ему только пожелать —
Ему хотелось видеть на лондонских подмостках пьесы язвительные и веселые, как во Франции.
Он строил два новых театра, в которых полагал завести высокие свечи, бархатный занавес и — женщин-актрис!
Была, пожалуй, лишь одна вещь, коей не коснулись грандиозные изменения минувшего года, — лондонская грязь. Грязь красовалась во всех закоулках многоликой столицы и была до того привычна взору, что горожане попросту не замечали ее. Отбросы в сточных канавах разлагались по многу дней; между булыжниками мостовых струились нечистоты; слуги с верхних этажей выплескивали помои прямо на улицу, и если ненароком попадали в кого-то из прохожих, то это лишь прибавляло смеха, веселья и брани к гомону и без того шумной толпы.
Другой принадлежностью Лондона был шум, принадлежностью столь же неотъемлемой, как и грязь. Толпа, казалось, упивалась производимым ею шумом — словно каждый спешил поскорее отыграться за вынужденное в годы пуританства молчание.
Манеры сделались изящнее, речи смелее, наряды обольстительнее. Женщины одевались теперь так, что у мужчин при виде их начинала волноваться кровь: презрев черные капоры и глухие воротники, они остались в глубочайших декольте, выставлявших наружу едва ли не все их женские прелести. Но и мужские наряды не уступали по изощренности женским. В своих замысловатых шляпах и отороченных кружевными рюшами бриджах кавалеры вышагивали по лондонским улицам словно пернатые хищники, желающие красотою оперения ввести в трепет намеченные жертвы.
Уже вовсю шла подготовка к коронации; строились арки, которые потом будут обтянуты парчой и украшены цветами; возводились трибуны для зрителей. Зеваки собирались кучками по нескольку человек и радостно толковали о переменах, происшедших в городе со времени возвращения короля. Все знали: скоро, когда король торжественно поедет к месту своей коронации, на месте этих кучек будет волноваться многотысячная толпа, и кричать: «Да здравствует Его величество!», и пить вино, текущее по трубам вместо воды.
Карл ехал в своей коляске по Гайд-парку. Он сам правил резво бегущей парой и одновременно раскланивался в ответ на приветствия подданных. Хотя улыбка не сходила при этом с его лица, предмет его размышлений навевал на него, как и всегда, глубокую грусть: король думал о деньгах.
Коронация стоила
Карл панически боялся увеличения налогов, ибо угадывал в нем вернейший путь к потере народной любви. «Я так люблю свое отечество, — думал он, — и так долго принужден был скитаться от него вдали, что предпочел бы никогда более не покидать его пределов. Право, было бы очень неприятно, если бы теперь мне опять предложили отправиться в дальние странствия».
Деньги, деньги... Где взять их?
На этот вопрос ответ у его министров был всегда один: надобно жениться с умом.
Король знал, что жениться ему, конечно, надо. Вот только на ком?
Испанцы выказывали живейшую заинтересованность в том, чтобы будущая супруга короля была хотя бы косвенно связана с их державой. Посол Испании достаточно прозрачно намекнул, что, если Карл остановит свой выбор на какой-нибудь из датских или голландских принцесс, Испания позаботится о том, чтобы за нею было дано хорошее приданое.
Карл поморщился. Он хорошо помнил «туманных» дам из тех столиц, в которых ему случалось — не по своей воле — живать подолгу. Министры требовали, чтобы его избранница была богата. «Это важно, — говорили они, — ввиду плачевного состояния наших финансов». — «Да, — возражал он, — но / если, помимо богатства, она не будет хотя бы более или менее приглядна, я сам могу оказаться в плачевном состоянии!»
Такой подход министры считали в высшей степени легкомысленным. Для приглядности есть любовницы; супруге вполне достаточно быть богатой.
Гайд, со свойственной ему прямотою, продолжал выказывать леди Кастлмейн открытое пренебрежение и даже запретил своей жене водить с нею знакомство. «Только человек поистине сильный может на такое решиться, — невесело думал Карл, — ибо подобных обид Барбара не прощала». Прослышав о том, что король в честь своей коронации намерен пожаловать канцлеру титул графа Кларендона, Барбара наверняка будет рвать и метать. «Почему я всегда уступаю ей?» — снова и снова спрашивал себя Карл. Почему?.. Да просто потому что она умела ублажить его лучше любой другой женщины; потому, что она давала ему ни с чем не сравнимое плотское наслаждение; потому что она сама умела отдаваться желанию безоглядно. Можно было сколько угодно упрекать Барбару в алчности, бессердечии или же вульгарности — но ее чувственная красота, ее бьющее через край сладострастие накрепко привязывали к ней мужчин; не только Карла: всех, кому довелось познать эту женщину.
Но сейчас ему следовало думать не о Барбаре, а о том, где взять денег.
Во дворце его уже дожидался лорд Винчелси, только что вернувшийся из Португалии. Винчелси желал сообщить королю некие сведения, неизвестные пока никому из соотечественников.
— Приветствую вас, милорд! — сказал король. — Поведайте, чем так прельстила вас Португалия, что глаза ваши до сих пор еще сияют?
— Осмелюсь предположить, — отвечал Винчелси, — что им открылся путь к разрешению денежных трудностей Вашего величества.
— Что, какая-нибудь португальская невеста? — хмурясь, спросил Карл.
— Да, сир. Португальская королева-регентша во время нашей с нею беседы предложила вниманию Вашего величества свою дочь.
— Что она собою представляет?
— О, королева весьма почтенная женщина, Ваше величество!
— На что мне королева, я не собираюсь на ней жениться! Я спрашиваю о дочери.
— Мне не довелось ее видеть.
— Как, они даже не осмелились ее показать? А если у нее заячья губа, или косоглазие, или одна нога короче другой? Нет, Винчелси, я не могу так жениться!