Избавление
Шрифт:
Идея Чуйкова захватила всех. Не удержался высказаться и начальник политотдела армии Шмелева — Иван Мартынович Гребенников, тоже ветеран–сталинградец. По его мнению, создать группы по приказу не составит труда. Но приказы–то выполняют живые люди, и у них есть сердца и есть разум. Не лучше ли обратиться к тем, кто пойдет добровольно?
— И поверьте моему слову, шагнут коммунисты вперед… Так уж воспитаны партией: где труднее, там — коммунисты.
Военный совет и лично командующий маршал Жуков решили: быть посему!
Прослышав о создании мобильных штурмовых групп и отрядов, Костров заглянул в свой бывший батальон. Заглянул в качестве представителя
Слово берет начальник политотдела Гребенников, прибывший в самый час построения. Говорит о боевом пути: тысячи километров через поля и водные рубежи, через огонь и смерть привели нас к стенам Берлина. И на этом пути душою и сердцем всегда были коммунисты и комсомольцы, люди особой породы… "Почему он так долго говорит? Надо ли кого–то убеждать?" думает Алексей Костров, стоящий сбоку от строя, касаясь рукою мокрого ствола дерева. Оказывается, надо. Дело серьезное. И наконец начальник политотдела подошел к самому главному и последнему: бои на берлинских улицах предстоят жестокие, фашисты явно не хотят сложить оружие и сопротивляемость не утратили. К тому же сражаться доведется в тесноте бесчисленных улиц и кварталов, в домах, на лестничных клетках и этажах. Нужны штурмовые группы и отряды, говорит далее начальник политотдела и обводит, взглядом строй, спрашивает, кто желает вступить в отряды добровольцем?
Строй молчит. Молчат люди, но так и надо: прежде чем решиться, следует все взвесить. Длится минута–другая. Стоят напряженно, плечо к плечу, и молчаливо, словно в ожидании сигнала к рывку. И кто подаст этот сигнал? У Кострова заходит сердце от волнения. И он, мысленно уже шагнув, спрашивает:
— Разрешите стать в строй?
— Становитесь! — отвечает начальник политотдела и громче обычного произносит: — Добровольцы, шаг вперед!
Делает шаг Костров уже из строя, начальник политотдела морщится, желая в чем–то упрекнуть его, а он с твердостью говорит:
— Я — коммунист.
Следом за ним делают шаг вперед многие коммунисты и комсомольцы. Поредели оставшиеся. С левого фланга кто–то поднимает руку.
— Рядовой Тубольцев. Дозвольте вопрос? — произнес солдат.
— Слушаю вас.
— Это что же получается?.. Коммунистов и комсомольцев берут, а нас… Вроде позади… Нехорошо получается.
— Добровольцев отбираем, всех…
— Тогда и я, — сказал Тубольцев и шагнул в новую шеренгу.
— Товарищ полковник! — доложил Костров. — Вперед вышли все!
— Спасибо, товарищи! — произнес Гребенников. — От Командования спасибо!
Гребенников и Костров шли рядом. Костров не посмел первым заговорить и чувствовал себя в какой–то мере виноватым, что вот так опять улизнул из штаба. А Иван Мартынович мысленно был уже далеко–далеко: думалось ему и о тяжких испытаниях, выпадавших на его долю, когда приходилось вместе с товарищами из укома усмирять восставшее кулачество на Тамбовщине, агитировать крестьян за колхозы… Виделась ему фигура политрука, поднявшего пистолет над окопом, и лавина атаки… Мысли перемешались… Почему–то вспомнил и свою поездку на Урал, и ответный приезд шефов. Во многих полках они выступали, и слово уральцев роднило и сплачивало солдат с теми, кто ковал и эшелонами отправлял на фронт оружие и технику из уральской стали, которая перешибла крупповскую… Слышались ему запросто, как нечто обыденное, произносимые на собраниях, на митингах заверения и клятвы солдат, готовящихся свернуть шею врагу у стен Берлина. И все
— Да-а, вот думаю… — заговорил Иван Мартынович. — Какой же магической силой обладает наша партия! Мы, только мы сбили с Европы оковы порабощения, успокоили, в сущности, всю планету. Это не громкие слова, а сама действительность. И вот… к решающему штурму готовимся… И тронул меня твой поступок…
— Какой, товарищ комиссар? — называя его по старой привычке, спросил Костров.
— Ну, как же… Война уже свертывается, а ты шагнул первым… Добровольцем!
— Не мог иначе, — запросто, совсем буднично ответил Костров.
Они шли дальше. В темноте леса урчали машины. И Гребенников и Костров знали, что это подтягивают с тыловых рубежей танки, артиллерию — все туда же, на плацдарм за Одером. Танки и пушки подвозят к фронту на железнодорожных платформах, укрытых для маскировки совсем по–мирному копенками сена.
— Пахнет как чудно, — вздыхает Костров. — Нашим луговым разнотравьем!
— Соскучился? Как там поживает Верочка?
— Пишет. Ждет не дождется, а мы еще не управились…
— Управимся… Себя береги. Ты теперь не один… Верочка ждет сбереженного. — Иван Мартынович улыбнулся: — И поверь, у меня глаз наметанный… сын у тебя будет.
Помолчали. И то ли с радости, а может, от предчувствия чего–то опасного в бою, на глазах у Алексея проступили слезы, и он отвернулся, устыдясь старшего товарища.
На фронте все делается без проволочки. Вот и Костров только что заикнулся, дал согласие добровольно пойти в штурмовой отряд, как был сразу назначен командиром. На другой день он уже переселился в блиндаж батальона. И вновь почувствовал себя в столь привычной среде. Прибыв на наблюдательный пункт, устроенный на гребне гористого берега Одера, Костров застал там командира танковой роты капитана Тараторина. С ним штурмовому отряду Кострова придется совместно действовать на берлинских улицах. Был этот Тараторин тридцати двух лет от роду, мобилизованный в войну из запасников, толстый, плотный, как сбитень, с лошадино раздувающимися ноздрями, невероятный шутник и циник. Не успел Костров войти в землянку, как Тараторин шагнул ему навстречу, обнял мускулистыми руками и, ощутив свисавший с плеча резиновый протез, ни слова не обронил. А уже минутой позже, словно желая подзабавить, загудел:
— Карасики, не будь я сын собственных родителей, если не доберусь до этого беса с челкой и его любовницы Евы Браун.
— А Ева–то зачем тебе понадобилась? — спросил Костров.
— Это уж посмотрим. Будет зависеть от ее поведения. — Тараторин от удовольствия потер руки. — Охотно бы пощекотал.
— Дикое желание, — поморщился Костров.
— А что имеешь в виду? — нарочито напустился на него Тараторин.
— Твоей щекотки она не примет, — прямодушно ответил Костров.
— Щекотка щекотке рознь. Я ее, стерву, вместе с этим олухом заарканю!
Костров, посмеявшись, заговорил о том, как мыслит себе держать взаимодействие.
— Наступать без взаимной поддержки пагубно. В городе стрельба будет вестись отовсюду — и с земли и с этажей. Поэтому держаться вместе.
— Разумеется, — отозвался Тараторин. — Без прикрытия бронею твои стрелки будут выбиты. Но и мои коробки будут гореть, как копенки, от фаустпатронов. Эти фаустники дьявольски опасны, и вся надежда на вас, на пехоту. Значит, посадим парней на танки, и оберегать друг друга — лады? протянул огрубелую ладонь Тараторин.