Изабель

Жид Андре

– - Надо было написать.

– - Я подумал, что вы вряд ли сообщили бы мне что-либо, -- добавил я смеясь.

Но, видимо, не так связанный приличиями, как в те времена, когда он служил в Картфурше, аббат, казалось, был расположен к разговору.

– - Ну, не несчастье ли то, что там происходит?
– - начал он.
– - И все аллеи пойдут туда же!

Сначала я ничего не мог понять, но потом вспомнил строчку из письма Казимира: "Я помогаю валить деревья..."

– - Зачем они это делают?
– - наивно спросил я.

– - Как зачем, дорогой сударь?

Спросите у кредиторов. Впрочем, не в них дело, все делается за их спиной. Имение заложено и перезаложено. Мадемуазель де Сент-Ореоль берет все, что может.

– - А она там?

– - Как будто вы этого не знаете!

– - Я просто предполагал, судя по некоторым словам...

– - Именно с тех пор, как она там, все и пошло как нельзя хуже.
– - На некоторое время он овладел собой, но потребность высказаться на этот раз его пересилила; он больше не ждал моих вопросов, и я счал более разумным не задавать их.

– - Как она узнала, что ее мать парализована?
– - говорил он.
– - Я так и не смог этого понять. Когда она узнала, что старая баронесса не может больше встать с кресла, она заявилась туда со своими вещами, и г-же Флош не хватило мужества выставить ее за дверь. Тогда-то я и уехал оттуда.

– - Очень жаль, ведь вы, таким образом, оставили Казимира.

– - Возможно, но я не мог оставаться рядом с этой... я забываю, что вы ее защищали!..

– - Быть может, я и дальше буду это делать, господин кюре.

– - Продолжайте. Да-да, мадемуазель Вердюр тоже ее защищала до тех пор, пока не увидела смерть своих хозяев.

Я восхищался тем, что аббат почти полностью освободил свою речь от того изящества, которое было ей присуще, пока он находился в Картфурше; он уже освоил манеру и язык, свойственные сельским священникам в Нормандии. Он продолжил свою мысль:

– - Ей тоже показалось странным, что оба умерли одновременно.

– - Разве?..

– - Я ничего не говорю, -- и он по старой привычке надул верхнюю губу, но тут же прибавил: -- Хотя в округе говорили всякое. Никому не нравилось, что племянница стала наследницей. И Вердюр тоже предпочла уйти.

– - Кто же остался с Казимиром?

– - А! Вы все-таки поняли, что общество его матери не подходит ребенку. Так вот, он почти все время проводит у Шуантрейлей, ну, вы знаете, садовник с женой.

– - Грасьен?

– - Да, Грасьен, который воспротивился было вырубке деревьев в парке, но ничем не смог помешать. Это нищета.

– - Между тем у Флошей деньги были.

– - Но все было проедено в первый же день, сударь вы мой. Из трех ферм Картфурша г-жа Флош владела двумя, которые уже давно были проданы фермерам. Третья, маленькая ферма де Фон, еще принадлежит баронессе -- она не сдавалась в аренду, за ее состоянием следит Грасьен, но она тоже скоро со всем остальным пойдет с молотка.

– - А само имение Картфурш будет продано?

– - С торгов. Но это невозможно сделать до конца лета. А пока, прошу поверить, девица пользуется этим. Кончится тем, что ей придется сдаться, но к этому времени в Картфурше останется половина деревьев...

– -

Кто же покупает у нее лес, если она не имеет права его продавать?

– - Вы еще так молоды. Когда все идет за бесценок, покупатель найдется.

– - Любой судебный исполнитель может запретить это.

– - Судебный исполнитель заодно с дельцом, представляющим интересы кредитора, который там обосновался и который, -- он наклонился к моему уху, -- спит с ней, раз уж вы хотите все знать.

– - А как книги и бумаги г-на Флоша?
– - спросил я, не выказывая волнения от его последней фразы.

– - Мебель и библиотека будут пущены скоро в продажу, или, точнее, на них будет наложен арест. К счастью, там никто не догадывается о ценности некоторых произведений, иначе их давно бы уж и след простыл.

– - Может найтись какой-нибудь пройдоха...

– - Сейчас все опечатано, не беспокойтесь, печати снимут только для инвентаризации.

– - Что говорит обо всем этом баронесса?

– - Она ни о чем не подозревает, ей приносят еду в спальню, она даже не знает, что ее дочь находится там.

– - Вы ничего не говорите о бароне.

– - Он умер три недели назад, в Каене, в доме для престарелых, куда мы его недавно устроили.

Мы приехали в Пон-л'Евек. Аббата Санталя встречал священник, аббат попрощался со мной, порекомендовав мне гостиницу и человека, сдававшего напрокат коляски.

На следующий день я остановил коляску у входа в парк Картфурша; я условился с возницей, что он приедет за мной через пару часов, когда лошади передохнут на одной из ферм.

Ворота в парк были широко открыты; почва аллеи была изуродована гужевыми повозками. Я готовился к самому страшному разорению и был неожиданно обрадован при виде моего доброго знакомца -- распустившегося "бука персиколистного"; мне не пришло в голову, что своей жизнью он обязан, очевидно, лишь заурядному качеству своей древесины; идя дальше, я убедился, что топор не пощадил самых прекрасных деревьев. Прежде чем углубиться в парк, мне захотелось увидеть тот павильон, где я обнаружил письмо Изабель, но вместо сломанного запора на двери висел замок (позже я узнал, что лесорубы хранили там инструменты и одежду). Я направился к дому. Прямая аллея, обсаженная низким кустарником, вела не к фасаду, а к службам, к кухне, напротив которой начиналась невысокая огородная изгородь; еще издалека я увидел Грасьена, идущего с корзиной овощей; он заметил меня, но сначала не узнал; я окликнул его, он двинулся мне навстречу и вдруг воскликнул:

– - Вот как! Господин Лаказ! В это время вас уж точно не ожидали!
– - Он смотрел на меня, покачивая головой и не скрывая недовольства моим присутствием, но тем не менее добавил более спокойно:

– - Малыш, однако, будет рад вас видеть.

Мы молча сделали несколько шагов в сторону кухни; он попросил меня подождать и вошел поставить корзину.

– - Так вы приехали посмотреть, что происходит в Картфурше?
– - сказал он более учтиво, когда вернулся ко мне.

– - Похоже, дела идут не очень-то хорошо?