Из всех времен и стран...
Шрифт:
Было от чего смеяться. Рубинов искал решение в рамках многофокальных пространств с учетом энергетики перехода через поверхность Шварцшильда (да, непонятно, но все же сохраняю терминологию, чтобы не быть обвиненным в некомпетентности). А уравнения после всех преобразований и численных приближений свелись к неожиданному выводу: не нужны никакие сложные пространства, а черные дыры и вовсе ни к чему. Каждый человек сам по себе является машиной времени и способен перемещаться вдоль временной оси как вперед, так и назад. Используется внутренняя психическая энергия организма. То самое пресловутое биополе, о котором там много говорят экстрасенсы. А смеялся Рубинов потому, что никогда прежде в существование биополя не верил и парапсихологов
Бараку идея не понравилась. Она почему-то не вписывалась в его понимание еврейской традиции, он пытался объяснить свою мысль по-русски, но только запутал ситуацию, перешел на иврит, и тут Рубинов поднял руки вверх, объявив, что он ученый и за точность выводов отвечает, а вот как на это смотрит традиция — пусть Барак с раввинами разбирается. Платон, так сказать, друг, а истина дороже.
Барак сделал благое дело, устроив своего русского друга Савелия в отделение Сохнута. Рубинов претендовал на место сторожа, а получил должность консультанта. Разумеется, это была неравнозначная замена — работая днем, он получал вдвое меньше. Но Барак хотел иметь Ицхака под рукой — он вел тихую войну с начальством, ожидал, что его докладной записке по «абсолютной алие» дадут, наконец, ход и не хотел первый же разговор по существу провалить из-за недостаточного понимания идеи. Рубинов понимал лучше, это Барак признавал, хотя в глубине души и чувствовал себя униженным. Это вот чувство и сыграло, как я понимаю, главную роль в трагедии…
Потому что, когда подошло время решать, Барак оказался неумолим и настоял на своем.
— Израильской бюрократии нет равных, — сказал однажды вечером Барак.
— Равных нет, — согласился Рубинов, — но российская еще хуже.
— В России не был, — мрачно продолжал Барак. — Сегодня я попробовал поговорить о нашем проекте с начальником американского отдела, он самый влиятельный. Знаешь, что он сказал?
— Могу догадаться. «Не забивай голову чепухой. И без того работы полно.»
— Точно. Никакого движения. Как головой об стенку.
— Твой любимый Сохнут…
— Нужно самим.
— Что? Отправиться во время, когда был разрушен Второй храм и агитировать евреев вместо галута совершить алию?
— А разве есть иной выход?
— Я вот о чем думаю… Если все верно, и если мы или твой Сохнут этим займемся… И все евреи как один — из всех веков и стран… Что же тогда будет с мировой историей? В каком мире мы окажемся? Кого изгнали из Испании? Кого сжигал Гитлер? Катастрофы не было, все живы, здоровы — и все в Иерусалиме двадцать первого века. От рождества одного еврея, который ведь тоже должен, по идее, оказаться среди нас. А что, Моше, может в этом и заключена тайна его исчезновения из гроба?
— Не говори глупостей, — резко сказал Барак. — Проповедник, каких много было в те времена. Пусть окажется здесь. Ты думаешь, он кому-то интересен? А что до истории, то с чего бы ей меняться? Она уже есть. И если ты путешествуешь по ней, выполняя волю Всевышнего и собирая всех евреев в эрец Исраэль, что может измениться в книгах, которые лежат на полках в твоей библиотеке или в музеях, где хранятся древние свитки?
— Резонно, — сказал Рубинов. — Но я проверил это математически, пришлось подзаняться теорией групп и матлогикой. Ничего, осилил. В общем-то… Я думаю, можно попробовать, а? Кто пойдет первым?
— Я! — отрезал Барак. — И не нужно со мной спорить. Ты хороший физик. Но идея моя. Ты ничего не понимаешь ни в Торе, ни в сионизме. И Сохнут для тебя — организация, а не идея. В общем, я так решил.
— Да ради Бога, — пробормотал Рубинов, пораженный горячностью Барака.
— Только не забудь, когда будешь агитировать, напоминай
Первые репатрианты прибыли с восходом солнца, но Барак с ними не вернулся. Рубинов ждал гостей в лесочке на склоне горы Кармель, как они договорились с Бараком. Прибыли двое — мужчина и женщина. Оба были невероятно напуганы и озирались по сторонам, громко вскрикивали «адонай!» и смотрели на Рубинова, будто на ангела Ориэля. Было им лет по сорок. На вид — скорее всего, из Испании. Средние века, насколько мог Рубинов судить по одежде.
Барак, видимо, провел неплохую разъяснительную работу, потому что олим, чуть освоившись в новом для них мире, предъявили внушительного вида свитки, оказавшиеся вполне достойными внимания документами на двух языках. Испанский, насколько мог судить Рубинов, и иврит. Он посмотрел на дату и быстро пересчитал в уме еврейское наименование года. Получилось — тысяча триста девяносто один. Ничего себе! Конечно, Рубинов был, в общем, уверен в том, что не ошибся в расчетах, но одно дело — теория, а тут перед ним стояли и дрожали от нервного напряжения два совершенно живых человека, умерших лет шестьсот назад. О чем с ними говорить и на каком языке, Рубинов не знал. Барак должен был вернуться с первыми же олим, поведать о своих успехах и представить новых репатриантов Сохнуту. Рубинову вовсе не улыбалось самому открывать новую веху в истории репатриации.
— Где Барак? — спросил он на трех языках — иврите, русском и якобы испанском.
Мужчина что-то быстро заговорил, то и дело отбивая поклоны. Женщина остановила его грациозным жестом, и мужчина, вдруг посмотрев на Рубинова совершенно ясным взглядом, передал ему сложенный вчетверо лист бумаги. Записка Барака. Лист был исписан с обеих сторон странной смесью ивритских и русских слов. Привести текст дословно не представляется возможным хотя бы потому, что понять его без объяснений мог только Рубинов. Поэтому я обращаюсь к так называемому «Меморандуму Барака», единственному документу по истории «абсолютной алии», копию которого мне удалось получить в сохнутовских архивах. Разумеется, текст исправлен рукой Рубинова. Впрочем, и в таком виде документ читается с трудом, поэтому позволю себе дать его содержание в своем вольном изложении.
«Пишу в гостиной замка Толедано — испанских евреев, бездетных супругов, готовых совершить алию. Бедняги, они так хотели детей, но Всевышний лишил их своей милости, и они очень страдают. Может быть, наша медицина поможет женщине стать матерью. Боюсь, что именно эта мысль, а не желание обрести вновь родину предков, привела их к решению.
Я в четырнадцатом веке. Как мы и рассчитывали, оказался я в славном городе Толедо, неподалеку от центральной площади. Слава Творцу, появление мое прошло незамеченным. Я сразу же отправился на поиски синагоги, и обнаружил, что мой ладино вполне понимают.
Я не сразу открыл свою цель. Это замечательные люди, Савелий. Я представляю себе, как расцветет Израиль, когда все испанские евреи совершат алию и откроют свой бизнес в Тель-Авиве или Акко. Уверен, что они быстро освоятся и со стереовидением, и с видеофоном, и с компьютерами. Они так легко схватывают!
Мой добрый хозяин — Хаим Толедано — занимается посредническими операциями, нажил на них состояние, построил замок, принят при дворе, его знает и уважает весь город, хотя я заметил и несомненные признаки антисемитизма. Жена его Рахель — умнейшая женщина. Именно она первой поняла смысл моих призывов, именно она заставила мужа отправиться со мной к раввину Реувену, и мы долго спорили о Торе, Всевышнем, Израиле, Мессии и алие. Хаима я убедил, раввин Реувен все еще сомневается, хотя и предложил мне дискуссию с еврейскими мудрецами в иешиве «Ор мэшамаим».