Из пережитого

Новиков Михаил Петрович

– - Но ведь большевики в этом не нуждаются, -- возразил Сарханов, вслушиваясь в разговор. Он хотя и был мусульманин, но очень живо интересовался религией и нашими церковными делами.
– - Ведь они открытые безбожники!

339

– - Тут не в этом дело, -- пояснил Паршин, -- им важно его принципиальное подчинение и уничтожение, им нужно, чтобы патриарх от лица церкви признал их власть законной и тем самым отнял у народа всякие мысли к какой бы то ни было сопротивляемости. Ведь они же знают, чье мясо съела кошка, а потому и добиваются своего оправдания. Ну кто они? Захватчики власти, самозванцы, узурпаторы! И в народе другого имени им

нет, что им хорошо известно. Да и убийство царской семьи им не дает покою, вот они и мучают патриарха, надеясь через него получить прощение и признание!

– - У нас в Персии много бы пролилось крови по этим делам, наш народ за своих имамов в огонь пойдет!
– - с чувством сказал Сарханов.

– - Вы же азиаты, дикари, а мы люди цивилизованные, -- насмешливо отозвался Кудрявцев, -- чего у нас нельзя, у нас все позволено!

Сарханов не понял шутки Кудрявцева и с обидой резко возразил:

– - В таком случае позволяй нам быть дикарями, чем брать на свою душу такой грех!

– - Правильно, хан, -- вступился за него Паршин, -- от позора нашей теперешней жизни ушел бы в пустыню, как Макарий Египетский, и забыл бы свою несчастную родину!

– - Вот, хан, смотри, -- сказал Посохин, указывая в окно на бывшую тюремную церковь со снятыми крестами и колоколами, -- вот где была наша слава и честь, когда сияли над нею кресты и совесть народа сияла правдой и любовью, а большевики все это нарушили и оплевали, и нам теперь все позволено!

– - Худо, большое худо, – - со страхом отвечал Сарханов, -- уж если народ не будет иметь своей национальной религии, он непременно подпадет под чужую пяту и впадет в рассеяние! <...>

– - Ну, такое царство долго не устоит, -- утешительно возразил Сарханов, -- оно непременно развалится, вот сами увидите!..

– - Твоими бы устами мед пить, хан, -- опять громко сказал Кулик, -- вот тебе моя рука и будем друзьями!

– - А у вас в Персии, хан, тоже советская власть будет?
– - спросил полковник Николаев.
– - Там теперь какой-то Реза-хан орудует, за ним большевики как за именинником ухаживают!

– - Это наш Наполеон, такой же выскочка из военных, я его знал еще полковником, -- сказал Сарханов, -- а толь-

340

ко он большевиков обманет, сами увидите! Не затем он добился власти, чтобы делиться ею с какими-то Советами, наш народ понимает только власть шаха, вот увидите, он и объявит себя шахом!

Когда вскоре после этого в тюрьму пришла весть о кончине патриарха Тихона, никто не хотел верить в ее подлинную правду, и даже наш постовой надзиратель Сергеев под влиянием такого огромного события, от которого, как он сам смущенно сказал нам, придя на службу утром, "вся Москва пришла в движение", не замедлил высказать подозрение в том, "что со смертью патриарха что-то неладно".

– - По-разному болтают, -- как-то развязно и охотно сказал он и мне после того, как все ушли на работу и я остался в камере один, -- по городу у женщин один разговор: "Большевики отравили владыку", а в конторе у нас другая версия: говорят тоже, отравили, только не большевики, а своя духовная бражка. Он будто бы отказался благословить обновленчество, Евдоким и подкупил его повара! А большевикам на что он нужен, они попов не признают!

– - А движение по Москве -- прямо трудно пройти к Донскому!
– - пояснял он мне словоохотливо.
– - Наши в конторе вперед смеялись, говорили, что туда идут только старухи-кликуши, а теперь и шутки

в сторону, только и говорят о судьбе патриарха и о том, что без него будет. Боятся, что вмешается Америка и папа римский!

Этот надзиратель был человек самобытный и как ни был навернут большевиками в безбожии, все же в глубине души имел свое мнение о морали и о религии, как ее основе. Смерть патриарха и движение к нему "всей Москвы" так его поразили, что с него сошло сразу все вбитое большевистской пропагандой, и ему захотелось поделиться своим новым настроением со мной наедине, так как я был в камере один, и он не боялся что его слова дойдут до конторы. До конца смены он несколько раз подходил к моей камере и останавливался около приотворенной двери (камеры от поверки до поверки не закрывались), и, когда я первый заговаривал с ним на религиозные темы в связи со смертью патриарха, он оживлялся и высказывал, что было у него на душе по этому поводу:

– - Оно там как ни говори: Бога нет, Бога нет и что попы обманщики, -- говорил он торопливо, -- а все на душе есть сомнение: без Бога жить -- по-свининому хрюкать! Без Бога душевного человека не будет! Допрежде и воры, и разбойники свой грех чувствовали и каялись, а

341

теперь все ворами стали и ни росинки в глазу, будто так и надо! Или вот какая беда настигнет, тяжело на душе, а к кому обратиться без Бога?

Когда слух о смерти патриарха прошел по всей тюрьме и дошел в 48-ю камеру, где сидели четыре епископа и шесть священников, они подолгу молились ночами каждый за себя, а вечером до поверки служили панихиды, на которые сходились желающие и из других камер.

Сядут все эти духовные пастыри в углу на койки, нагнут головы, чтобы не быть заметными и негромко поют и читают все по порядку, делая великую радость и себе, и слушателям. Ведь как-никак тюрьма, люди несут эту кару не за свои вины, а по политическим мотивам большевиков, все удручены душевно, все лишены интересов и радостей вольной жизни, а тут такое событие и возможность слушать панихиду по Тихоне, которая и в тюрьме напоминает о прошлых религиозных упованиях и надеждах на вечное бытие по ту сторону жизни, напоминает и о прошлой духовной свободе и церковном торжестве ее идеалов, чувствуемых всегда на торжественных богослужениях. Я видел, как плакали и утирали украдкой слезы многие пожилые и почтенные люди, когда в конце панихиды уже всей камерой потихоньку пели вечную память.

Не знаю, была ли такая директива администрации допускать это богослужение в камере или и сама она интересовалась этими службами, но ни разу она не потревожила камеру во время этих панихид, а также и праздничных и подпраздничных служб, также потихоньку служимых в этой камере. Лично я бывал на них раз пять и видел, как дежурные надзиратели останавливались в дверях, подолгу слушали и затем безмолвно уходили.

На 48-ю камеру эта весть подействовала самым удручающим образом. В ней, помимо перечисленных духовных, сидели еще "бывшие люди" из крупной знати, и, конечно, пока Тихон был жив и боролся, как мог, с большевистским засильем и произволом, у них еще теплилась кое-какая надежда на то, что патриарх вызовет возмущение ими в церковном мире как в своем народе, так и в других государствах христианского мира, и в особенности в Италии, Франции и Америке, и этим заставит большевиков прекратить такое нетерпимое положение как ко всем церковникам, так и к старой русской буржуазии и интеллигенции. Теперь эта надежда оборвалась, не заменившись другою.