Из пережитого
Шрифт:
– - Рота, стройся! Новиков! шаг вперед!
– - заорал он во всю глотку и стал в исступлении топать на меня ногами и стучать об пол концом шашки.
– - Братцы, что же это такое, -- плачущим голосом обратился он к солдатам, -- ну скажите, что же это он сделал, мерзавец? Царь-батюшка для нашего праздника пожертвовал нам по чарке водки, а он, мерзавец, насмеялся, царский подарок мышам вылил. Каково это?
Солдаты молчали и не знали, как отвечать.
– - Вы, братцы, рады нашему празднику?
– - Так точно, ваше высокоблагородие, рады!
– - И благодарны Государю
– - Так точно, ваше высокоблагородие, весьма благодарны!
– - А, сукин сын! А он не доволен, надсмеялся. Нет, я тебе не прощу такого издевательства. Стой и не шевелись, сейчас изрублю шашкой!
И он стал махать ею над моей головой, сбивая фуражку, и бегать кругом, точно помешанный.
– - Этой шашкой я зарубил двадцать поляков в польское восстание, -- кричал он в бешенстве, а сейчас зарублю двадцать первого! Стой и не шевелись!
И приставлял конец шашки то к моей груди, то к голове, смотрел на меня в упор злыми глазами. В это время прибежал адъютант Сумаруков и стал грубо уговаривать своего начальника, пригрозивши сообщить начальнику уезда. Капитан опешил и стал доказывать, что за такой патриотический поступок ему ничего не сделают, что иначе он теряет престиж власти перед солдатами.
– - На это есть суд и дисциплинарные взыскания, а не личное самоуправство, -- резко отчеканил поручик, -- отдай под суд!
Поднялся спор, оба кричали и доказывали, что каждый из них лучше другого знает свои обязанности и военные законы.
122
– - Хорошо, господин поручик, -- злобно сказал капитан, -- я завтра вас обоих упеку, вы будете тогда знать, как учить старшего в чине!
– - Фельдфебель, -- резко сказал он Тугбаеву, -- поставить к нему, -- кивнул он на меня, -- временный караул на три смены, а завтра я донесу военному губернатору, чтобы от нас убрали этого художника, довольно! Такому мерзавцу не место среди честных людей! А вы, господин поручик, идите вон из казармы, я вам приказываю! с вами счеты у нас впереди!
Ко мне поставили часового, который днем водил меня обедать, за кипятком, в уборную, а ночь посменно стоял около моей кровати с ружьем. Солдаты присмирели, им было меня жаль, и только Тугбаев утешал:
– - Ты не бойся, -- говорил он, -- наш капитан человек добрый, пошумит, пошумит да и остынет. Ведь это он все спьяну.
Наутро он вызвал меня в канцелярию и, будучи болен с похмелья, слабым голосом сказал:
– - Ну, хорошо, Новиков, я тебя прощаю на этот раз, если ты только не будешь больше меня бесить и расстраивать. Я понимаю: кто Богу не грешен, царю не виноват! Все мы грешные! Ступай!
Солдаты радовались за меня ото всей души, а Тугбаев больше всех, радуясь, что сбылось его предсказание.
– - Я тебе говорил, что это он спьяну, а так он добреющей души человек, не обидит и мухи.
ГЛАВА 25. СОЛДАТСКИЙ СПЕКТАКЛЬ НА РОЖДЕСТВО
После этих напастей ко мне со всех сторон стало хорошее отношение. Гимназист Чернов передал мне, что все "общество" на моей стороне и бранит в глаза капитана, и только священник за
К Рождеству солдаты задумали устроить спектакль, бросили всякое занятие и учили роли. Я им в этом помогал, как умел, и оказал большую услугу. Начальство этому сочувствовало, желая блеснуть перед киргизами своим добрым отношением к солдатам, а также и удивить их развитием. И хотя мне было запрещено играть на сцене -- чтобы не показывать меня перед публикой как опального, -- но Тугбаев своей властью разрешил мне разучать песни, которых я знал больше других, а также и поверять роли солдат, участвовавших в игре. Для сцены устроили
123
возвышение, купили на 8 рублей 80 аршин ситца и обтянули ее с двух сторон. Спектакль удался на славу, много съехалось на него из степи киргизской знати в огромных шапках и цветных халатах, и все они были в восторге. В особенности удались мои песни. По окончании спектакля киргизы долго не расходились и на ломаном русском языке благодарили нас за игру. Какие ставились пьесы -- теперь не помню, а из всех песен, певшихся в антрактах в начале и конце каждой пьесы, помню только три-четыре: "Хорошо было детинушке", только что входившая в моду "В ногу, ребята, идите", "Калина с малиною", "Вдали тебя я обездолен". Этими песнями и игрой мы внесли большое оживление в степную жизнь заброшенного уголка и надолго заставили говорить о себе.
Потом начался 1897 год. Год всеобщей переписи. Нашему адъютанту, поручику Сумарукову, областной комиссией по переписи было поручено произвести таковую в районе трех киргизских волостей, прилегавших к Карабутаку. Работы было много, и поручик взял меня на эту работу, заплативши впоследствии мне 10 рублей. К нему вызывались волостные писаря и аксакалы из их зимних становищ, и с их слов мы записывали требуемые сведения. Записывая имущественное состояние киргизов и сумму уплачиваемых ими податей, я обратил внимание на их неравномерность. Так, к примеру, имевший 5 верблюдов, 80 баранов, 5 лошадей, 4 коровы -- платил за них 10 рублей в год, а имевший вдвое меньше скота платил тоже 10 рублей. А некоторые и совсем не платили. На мое недоумение волостной писарь (кстати сказать, все эти писаря были поставлены из русских, тоже пьяниц и картежников) по секрету объяснил мне, что у них насчет этого просто, кто даст наперед барана, с того мы и уменьшаем, а за 10 рублей и совсем ничего не берем. Волостных аксакалов (старшин) никто не поверяет, и все это пока остается на нашей совести. Это ничего, оправдывался он, оброк здесь пустяковый, а живут они вольготно.
Перед масленицей опять вышла история, с теми же последствиями. Внушая солдатам понятия о лучшей жизни с безусловной трезвостью, трудолюбием и бережливостью, я вступал с ними в спор на тему суеверий, церкви и смысла Священного Писания и резко оспаривал их возражения насчет того, что все сотворено Богом для людей: и вино, и табак, и что сам Христос из воды сделал вино на браке, в Кане Галилейской, а потому, стало быть, и не грех все это употреблять для развлечения. Я сказал, что это враки попов для оправдания своего пьянства, что Христос был не