Иванов
Шрифт:
Лебедев. Где же ты видишь мошенников и подлецов?
Шабельский. Я, конечно, не говорю о присутствующих, но...
Лебедев. Вот тебе и но... Все это напускное.
Шабельский. Напускное... Хорошо, что у тебя никакого мировоззрения нет.
Лебедев. Какое мое мировоззрение? Сижу и каждую минуту околеванца жду. Вот мое мировоззрение. Нам, брат, не время с тобою о мировоззрениях думать. Так-то... (Кричит.) Гаврила!
Шабельский. Ты уж и так нагаврилился... Погляди, как нос насандалил!
Лебедев (пьет). Ничего, душа моя, не венчаться мне ехать.
Зинаида Савишна. Давно уже у нас доктор Львов не
Саша. Моя антипатия. Ходячая честность. Воды не попросит, папиросы не закурит без того, чтобы не показать своей необыкновенной честности. Ходит или говорит, а у самого на лбу написано: я честный человек! Скучно с ним.
Шабельский. Узкий, прямолинейный лекарь! (Дразнит.) "Дорогу честному труду!" Орет на каждом шагу, как попугай, и думает, что в самом деле второй Добролюбов. Кто не орет, тот подлец. Взгляды удивительные по своей глубине. Если мужик зажиточный и живет по-человечески, то, значит, подлец и кулак. Я хожу в бархатном пиджаке и одевает меня лакей - я подлец и крепостник. Так честен, так честен, что всего распирает от честности. Места себе не находит. Я даже боюсь его... Ей-ей!.. Того и гляди, что из чувства долга по рылу хватит или подлеца пустит.
Иванов. Он меня ужасно утомил, но все-таки мне симпатичен; в нем много искренности.
Шабельский. Хороша искренность! Подходит вчера ко мне вечером и ни с того ни с сего: "Вы, граф, мне глубоко несимпатичны!" Покорнейше благодарю! И все это не просто, а с тенденцией: и голос дрожит, и глаза горят, и поджилки трясутся... Черт бы побрал эту деревянную искренность! Ну, я противен ему, гадок, это естественно... я и сам сознаю, но к чему говорить это в лицо? Я дрянной человек, но ведь у меня, как бы то ни было, седые волосы... Бездарная, безжалостная честность!
Лебедев. Ну, ну, ну!.. Сам небось был молодым и понимаешь.
Шабельский. Да, я был молод и глуп, в свое время разыгрывал Чацкого, обличал мерзавцев и мошенников, но никогда в жизни я воров не называл в лицо ворами и в доме повешенного не говорил о веревке. Я был воспитан. А ваш этот тупой лекарь почувствовал бы себя на высоте своей задачи и на седьмом небе, если бы судьба дала ему случай, во имя принципа и общечеловеческих идеалов, хватить меня публично по рылу и под микитки.
Лебедев. Молодые люди все с норовом. У меня дядя гегелианец был... так тот, бывало, соберет к себе гостей полон дом, выпьет, станет вот этак на стул и начинает: "Вы невежды! Вы мрачная сила! Заря новой жизни!" Та-та, та-та, та-та... Уж он отчитывает-отчитывает...
Саша. А гости что же?
Лебедев. А ничего... Слушают да пьют себе. Раз, впрочем, я его на дуэль вызвал... дядю-то родного. Из-за Бэкона вышло. Помню, сидел я, дай бог память, вот так, как Матвей, а дядя с покойным Герасимом Нилычем стояли вот тут примерно, где Николаша... Ну-с, Герасим Нилыч и задает, братец ты мой, вопрос...
Входит Боркин.
Те же и Боркин (одетый франтим, со свертком в руках, подпрыгивая и напевая,
входит из правой двери. Гул одобрения).
Барышни. Михаил Михайлович!..
Лебедев. Мишель Мишелич! Слыхом слыхать...
Шабельский. Душа общества!
Боркин. А вот и я! (Подбегает к Саше.) Благородная синьорина, беру на себя смелость поздравить вселенную с рождением такого чудного цветка, как вы... Как дань своего восторга, осмеливаюсь преподнести (подает сверток) фейерверки и бенгальские
Саша. Благодарю вас...
Лебедев (хохочет, Иванову). Отчего ты не прогонишь этого иуду?
Боркин (Лебедеву). Павлу Кирпллычу! (Иванову.) Патрону... (Поет.) Nicolas-voila, го-ги-го! (Обходит всех.) Почтеннейшей Зинаиде Савишне... Божественной Марфе Егоровне... Древнейшем Авдотье Назаровне... Сиятельпейшему графу...
Шабельский (хохочет). Душа общества... Едва вошел, как атмосфера стала жиже. Вы замечаете?
Боркин. Уф, утомился... Кажется, со всеми здоровался. Ну, что новенького, господа? Нет ли чего-нибудь такого особенного, si нос шибающего? (Живо, Зинаиде Савишне.) Ах, послушайте, маман... Еду сейчас к вам... (Гавриле.) Дай-ка мне, Гаврюша, чай, только без кружовенного варенья! (Зинаиде Савишне.) Еду сейчас к вам, а на реке у вас мужики с лозняка кору дерут. Отчего вы лозняк на откуп не отдадите?
Лебедев (Иванову). Отчего ты не прогонишь этого иуду?
Зинаида Савишна (испуганно). А ведь это правда, мне и на ум не приходило!..
Боркин (делает ручную гимнастику). Не могу без движений... Мамаша, что бы такое особенное выкинуть? Марфа Егоровна, я в ударе... Я экзальтирован! (Поет.) "Я вновь пред тобою..."
Зинаида Савишна. Устройте что-нибудь, а то все соскучились.
Боркин. Господа, что же вы это в самом деле носы повесили? Сидят точно присяжные заседатели!.. Давайте изобразим что-нибудь. Что хотите? Фанты, веревочку, горелки, танцы, фейерверки?
Барышни (хлопают в ладоши). Фейерверки, фейерверки! (Бегут в сад.)
Саша (Иванову). Что вы сегодня такой скучный?..
Иванов. Голова болит, Шурочка, да и скучно...
Саша. Пойдемте в гостиную.
Идут в правую дверь; уходят в сад все, кроме Зинаиды Савншиы и Лебедева.
Зинаида Савишна. Вот это я понимаю - молодой человек: и минуты не побыл, а уж всех развеселил. (Притушивает большую лампу.) Пока они все в саду, нечего свечам даром гореть. (Тушит свечи.)
Лебедев (идя за нею). Зюзюшка, надо бы дать гостям закусить чего-нибудь...
Зинаида Савпшна. Ишь свечей сколько... недаром люди судят, что мы богатые. (Тушит.)
Лебедев (идя за нею). Зюзюшка, дала бы чего-нибудь поесть людям... Люди молодые, небось проголодались, бедные... Зюзюшка...
Зинаида Савишна. Граф не допил своею стакана. Даром только сахар пропал. (Идет в левую дверь.)
Лебедев. Тьфу!.. (Уходит в сад.)
VI
Иванов и Саша.
Саша (входя с Ивановым из правой двери). Все ушли в сад.
Иванов. Такие-то дела, Шурочка. Прежде я много работал много думал, но никогда не утомлялся; теперь же ничего не делаю и ни о чем не думаю, a устал телом и душой. День и ночь болит моя совесть, я чувствую, что глубоко виноват, но в чем, собственно, моя вина, не понимаю. А тут еще болезнь жены, безденежье, вечная грызня, сплетни, лишние разговоры, глупый Боркин... Мой дом мне опротивел, и жить в нем для меня хуже пытки. Скажу вам откровенно, Шурочка, для меня стало невыносимо даже общество жены, которая меня любит. Вы - мой старый приятель, и вы не будете сердиться за мою искренность. Приехал я вот к вам развлечься, но мне скучно и у вас, и опять меня тянет домой. Простите, я сейчас потихоньку уеду.