Иван Сусанин

Замыслов Валерий Александрович

Сыскные люди сохранили на берегу челны. Всё сожгли, а челны не тронули. Видимо, понадеялись, что беглые люди выйдут из лесов и двинутся по реке к верховью. Тут-то им и каюк.

«Ну что ж, хитрые государевы люди, а мы поплывем туда, где нас не ожидают».

Утром Иванка и Тонюшка пришли на могилу Сусанны, погоревали, попрощались и пошли к реке.

«Прости, матушка, — горестно вздыхал сын. — Отныне тебя никто не навестит. Прости, родная. И коль ты меня слышишь, то благослови нас с Тонюшкой на добрый путь».

Челн плыл… к низовью Мезы. Иванка рисковал, но другого выхода, как ему казалось, не было. Добро, что

река не извилиста, ее видно вдаль на пять-шесть верст, и коль встречу замаячит какое-то судно, он вытянет челн в прибрежные заросли и скроется с дочкой в лесу. Минует судно — и вновь Иванка возьмется за весло. Надо спешить, дабы быстрее добраться до села Богородское.

Остро переживал за Тонюшку. Добро, еще лепешки остались, кои они прихватили в торбу, когда уходили из дома в лес. Вот и на дочку вдругорядь пала нелегкая судьба.

Верст через пятнадцать, справа от Мезы, показался довольно широкий приток. Бориска рассказывал, что никуда он с Мезы не поворачивал. Значит, новая река течет в неведомые края.

Иванка опять призадумался. В Богородское он помышлял явиться ночью, на рассвете выглядеть самую бедную избу и попроситься к ее хозяину. Чем бедней мужик, тем он нравом попроще да отзывчивее… А сердце вдруг подсказало: спытай, Иванка, незнакомую реку, а вдруг тебе повезет. И он тронул челн навстречу неизведанному. Версты через три крутой правый берег понизился, леса раздвинулись и перед Иванкой предстали привольные заливные луга, не тронутые косой. Сколь же сена пропадает! Десятки стогов можно поставить. Так бы и взялся сейчас за косу. Нет ничего чудесней благоуханного запаха трав. Господи, и почему так жизнь неправедно устроена? Паши, засевай, коси, жни. Нелегко? Да. Но мужик завсегда ведает, что его работа Богу угодна, ибо счастье не в богатстве, а в труде. А как же иначе? Труд, труд и труд — вот три вечных сокровища. И сии чудесные дары всегда бесценны, когда мужик живет вольно, без тиуна-надсмотрщика и господской кабалы.

Раздумья Иванки прервал послышавшийся лай собак, а затем он увидел, как на луговище выскочил матерый тур с ветвистыми рогами. Трава была настолько высока, что тур плыл между трав как старинная ладья с причудливым драконом на носу, плавно раздвигая воды. Все громче лай собак и гудение рожков. Тур, не «доплыв» саженей десять до берега, резко повернул в сторону, устремившись к спасительному лесу.

Иванка направил челн к противоположному берегу, но было уже поздно: к реке выскочил десяток всадников в охотничьей сряде. Передний вершник молча указал рукой на челн и продолжил преследование зверя. Двое охотников остановили горячих скакунов. Один из них прокричал:

— А ну поворачивай к нам, мужик!

Иванка глянул на охотников и понял: ускользнуть не удастся. Оба оружных всадников могут пустить коней вплавь, а с саблями, стрелами и охотничьими рогатинами не поспоришь. Огорчился. Вот тебе и повезло. Ты за гору, черт за ногу. Теперь лиха не избыть.

В глазах охотников застыло недоумение: как это на пустынной реке очутился русобородый мужик с чадом?

— Куда путь держишь? — строго вопросил молодой, черноусый охотник.

— И сам не ведаю.

— Как это не ведаешь? Дурака корчишь! Куда, сказываю?

— Не ведаю.

Черноусый выхватил из-за голенища сапога плетку.

— Нет, ты глянь на него, Вахоня. Никак плеть давно по спине не ходила.

Черноусый надвинул

на Иванку коня, зло ощерился, намереваясь пустить в ход плеть.

— Охолонь, Герасим. Этот ничего не скажет. Заколоти в него хоть осиновый кол — он все будет говорить соломинка. Да и девчушка затряслась от страха. Охолонь!

— Жалостливый ты. Но он еще у меня наизнанку вывернется. Барин не любит таких бирюков.

Вскоре со стороны леса послышался веселый оклик:

— Давайте сюда, братцы! С полем! [175]

— Слава Богу, — перекрестился Вахоня. — Настигли тура. Ну что, мужик, бери девчушку — и к лесу.

Вскоре Иванка оказался перед барином. Глаза его дрогнули. Господи, до чего ж знакомое лицо!

Барин, расслабленный и умиротворенный, сидел на приземистом походном стульце. Темно-зеленый зипун его, украшенный золотистыми узорами, был распахнут, шапка с малиновым верхом и опушенная дорогим мехом, съехала на затылок, открыв густые, волнистые, высеребренные сединой волосы; худощаво-скуластое лицо, покрытое плотной, соломенного цвета бородой, выражало довольство, то самое довольство, когда охотник после долгой утомительной травли, успешно вонзает в зверя рогатину. Тогда все люди, окружавшие его, становятся содругами. В такой час забываешь, что ты барин, государь, суровый повелитель своих слуг, кои уже, возбужденные удачной охотой, разделывают зверя, готовят вертел, раскладывают костер и нахваливают своего господина:

175

С полем — в данном случае с удачной охотой.

— С блестящим полем, барин.

— Вот то поединок. Метко рогатину всадил.

— Чуть бы оплошал — и беды не миновать. Горазд же ты, барин!

Пока выжлятники возились с туром, ловчие готовили место для пиршества. Неподалеку от костра накидали грудки соснового лапника (по числу бражников), набросали на них мягкого мху, достали из переметных сум баклаги с медом, рога, отделанные серебром, и оловянные кубки, и с шутками да прибаутками стали выжидать, пока выжлятники не разрежут поджаренную полть мяса на розовые сочные куски. Казалось, нет вкусней трапезы, когда она свершается в лесу у костра, после благополучной охоты.

Барин почему-то дольше всего разглядывал девчушку с кудряшками на русой голове. Серые глазенки ее были испуганными.

— Эгей, Вахоня, угости-ка эту девочку сбитнем.

Охота иногда затягивалась несколько дней, а посему «кормовые» слуги прихватывали на «потеху» не только ставленые меды и добрую водку, но и сбитень с квасом.

Тонюшка вопросительно глянула на отца.

— Испей, дочка.

Тонюшка с удовольствием выпила сладкий, вкусный напиток, а барин наконец-то обратился к Иванке:

— Ну и куда же ты все-таки плыл, добрый молодец?

Голос без всякой неприязни и даже доброжелательный, словно барин повстречал приятеля.

Иванке ничего не оставалось делать, как открыться. Запираться не было смысла, да и барин сей прежде не отличался лютостью. Правда, с тех пор много лет миновало.

— Я и в самом деле, барин, плыл неведомо куда. Еще два дня назад я обитался в лесном селище, Сосновке, что на Мезе, и вдруг на селище набежали сыскные люди и пожгли избы. Посельникам удалось скрыться.