Иван родил девчонку

Чуманов Александр Николаевич

Несколько раз глаза птенца начинали затягиваться мутной смертной пленкой, но каждый раз его возвращали к жизни. И птенец, видимо, понял, что умереть ему так просто не дадут. Понял и однажды возвестил о своем намерении жить долго гортанным восторженным криком.

Птенец стал быстро расти, он бродил по квартире, тут и там оставляя свои плохо смываемые следы, выбрасывая землю из цветочных горшков. Он рос настырным, смышленым, крикливым. Хозяин изрыл все газоны и клумбы в поисках червяков для своего питомца, и в конце концов хозяина оштрафовали.

Когда птица выросла, ее

нарекли Карлом. В расчете на то, что если она вдруг окажется самкой, то можно будет без труда переименовать в Карлу. Птица выросла, но не улетела в лес, как этого ожидали, а осталась жить с людьми. Внешне она не походила ни на одну из известных птиц, она часто меняла оперение и вместе с оперением неузнаваемо менялся весь ее облик. Временами казалось, что это ворона, потом ворона превращалась в стопроцентную галку, потом вообще в чайку или голубя. Менялись не только перья, менялись клюв, голова и все тело. Только голос оставался прежним, непохожим на голоса других птиц.

Хозяева стали учить птицу говорить, но наука впрок не пошла. Птица научилась отзываться на свое имя, но отзывалась лишь тогда, когда считала нужным. Возможно, это имя ее не вполне устраивало, кто знает. Людям иногда казалось, что птица понимает буквально каждое сказанное слово, но по каким-то одной ей известным причинам не желает с ними общаться.

Однажды хозяин захворал. Сперва болезнь казалась обычной, пустяковой. Но она затянулась, и когда больной пошел к врачу, тот поставил очень серьезный диагноз.

Муж угасал на глазах. Жена сутками не отходила от его постели, но помочь ему уже было не возможно. Птица тоже чувствовала неотвратимое. Она вместе с женщиной дежурила у постели больного, она стала молчалива и могла многие часы сидеть на спинке кровати совершенно неподвижно. Если женщина от бесконечной усталости засыпала на какое-то время, птица будила ее, когда больному что-нибудь требовалось.

Муж умер, и проводить его пришло великое множество людей. И во всех прощальных речах много-много раз повторялось слово «бескорыстность». Слово, которое прикладывают почти к каждому человеку, когда хотят сказать про него что-нибудь хорошее. Слово, истинное значение которого как-то стерлось от частого употребления. Но здесь оно было чистой правдой. И было видно, что люди искренне очень ценят это редкое качество, особенно в других.

После похорон, спустя несколько дней, когда уже разъехались дети, созванные телеграммами, женщина, приходя в себя, решила прибраться в квартире. Она распахнула окно, чтобы выветрился скорбный дух, и увидела птицу, о существовании которой как-то совсем забыла.

Птица, оказывается, в очередной раз сменила свой облик. Женщина, увидев ее, вскрикнула от изумления. Птица была синей-синей, как небо из иллюминатора самолета на высоте десяти километров. И женщина вдруг поняла, что эта синь улавливалась в ее оперении и раньше, только они как-то не замечали…

— Прощай! — сказала птица голосом покойно го хозяина и вылетела в распахнутое окно. Женщина увидала лишь ослепительно синюю тень, мелькнувшую среди деревьев.

Господи, — покачала головой женщина, — выходит, это была самая настоящая Синяя

Птица!

Кто бы мог подумать, что она такая!

СОЛО ДЛЯ БЕНЗОПИЛЫ

На лесоповале Веденеев был первым из первых. Сам родился в тайге, на берегу великой таежной реки, с детства считался умелым рыбаком, добычливым охотником, знающим ягодником и грибником. В город из родных мест его никогда не тянуло. Но почему выбрал профессию, малоприятную для любимой им природы, не вполне ясно. Возможно, из-за бензопилы.

Бензопила, появившаяся в тайге как рукотворное чудо, давно перестала казаться таковым. Это большинству, но не Юрке Веденееву. Он как взял ее впервые в руки, так полюбил навсегда. Лесным великаном он чувствовал себя с ней. Гудела и стонала вековая тайга под их совместным напором, но казалась беспредельной и неистребимой. Она быстро и вроде бы легко зализывала наносимые ей раны, заглаживала их малинником и двухметровым иван-чаем, и скоро на месте недавней вырубки уже поднимались кривые пихты и сосенки, а там и еловый, кедровый подрост.

В общем, после армии стал Веденеев вальщиком и через каких-нибудь полгода был передовиком из передовиков. На собраниях Юрку сажали в президиум рядом с начальником участка. Время от времени он ездил на всякие слеты и совещания передовиков.

Кто не слышал голоса бензопилы? Все слышали. Приятного мало. Если, например, кто из односельчан, даже не по соседству, а в отдалении, с утра затевает пилить дрова, это значит, что не будет покоя весь день, и ты с облегчением вздыхаешь, когда захлебнется на верхней ноте визжащая машина, перекусив последнюю чурку.

Когда длинный нос бензопилы начинает, дымясь, влезать в толщу твердой, как железо, березы, мне кажется, что это само несчастное дерево кричит от безумной боли, молит о пощаде. И боль эта должна быть действительно безумной. Представьте себя на месте березы, и вы содрогнетесь от ужаса.

Короче говоря, в то время, когда слава о трудовых победах Юрки Веденеева гремела промеж лесозаготовителей в полную силу, в родном поселке далеко не все завидовали ему и далеко не все одобряли эти победы. Если мать, например, гордилась сыном, то отец, похоже, молчаливо осуждал. Осуждал, несмотря на невиданные заработки, которые Юрка честно приносил домой, даже десятку-другую не заначивая. Отец не хотел признавать обожаемую сыном бензопилу и дрова для хозяйства пилить предпочитал по старинке. Наполовину сточенной двуручной пилой.

— Гляди, как в масло идет, не то что твоя жужжалка, — говорил он сыну, приглашая поразмяться с особенно хитро переплетенным березовым чурбаком.

Юрка в душе ругал отца всякими словами, но вслух говорить такое, конечно же, не смел. Они, надсадно кряхтя, закатывали чурку на козлы, и разминка порой затягивалась на полдня. Пила по мере углубления двигалась все туже и туже и где-то возле середины останавливалась совсем. Отец удалялся в кладовку и, порывшись там, приносил огромный ржавый клин. И так, забивая в распил эту железяку, поворачивая чурку с боку на бок, они домучивали ее и тут же на крыльце долго молча курили.