Иван Молодой. "Власть полынная"
Шрифт:
– Да не скажи, Борис: великий князь молодой Иван извернётся, когти покажет.
– Остерегаюсь, Иван его коли не подомнёт, так великого княжения лишит. Эвон, Софья-то приголубливает. Помянешь моё слово, она ему сына родила, теперь жди, молодой Иван, козни княгини.
В палате свечи зажгли, стряпуха пирог горячий с зайчатиной выставила. Андрей обронил:
– Повременим маленько. Не одумается Иван - отъедем. Не станем обиды терпеть.
– О-хо-хо, брате, ноне время наступает лютое. Иван на Новгород насел,
– Видать, приходит наш час сказать Ивану: либо по-доброму к нам, либо отправимся мы по миру доли лучшей искать.
– Что и остаётся, коли мы не вольны в своих уделах…
В Москву из далёкой южной страны Персии приехал венецианский посол Амброджо Контарини. Добирался он через многие земли, и нигде ему не чинили препятствий. Грамота венецианского дожа охраняла в неблизком пути. Когда заговаривали о Венецианской республике, вспоминали её могучий флот.
Из Персии ехал Амброджо через Дербент и Шемаху, степи Золотой Орды и город Сарай, любовался Казанью, её стенами из белого камня и мечетями. А когда до Москвы доехал, диву дался…
Не видел раньше он, посол венецианский, города, почти сплошь срубленного из брёвен, расположенного по обе стороны реки, с улицами запутанными, где по одной едешь и не ведаешь, на какую выберешься. А в Венеции дома каменные, на сваях, улицы в каналах и вместо карет лодки - гондолы…
У стен Кремля посол стоял долго. Виделись ему полчища конников-степняков, слышались их воинственные кличи. И поражался Амброджо, отчего называют Кремль каменным, когда во многих местах проёмы в стенах в латках бревенчатых.
Бродил Контарини по Москве, перепрыгивая через зловонные лужи, за голову хватался:
– О, Езус Мария!
И тогда вспоминались ему Рим и Флоренция, где мостовые одеты в булыжник.
В один из дней повели посла во дворец великих князей московских. Его принял князь Иван Молодой. В отсутствие отца он восседал на троне, стоявшем на помосте, чуть ниже трона отца, Ивана Старшего.
Иван Молодой справился у посла о здоровье венецианского дожа и спросил, не чинят ли Амброджо в Москве какие препятствия.
С тем и отпустили…
В Москве на Контарини первое время косились, бабы и детишки хихикали, тыкали пальцами в его камзол и короткие, до колен, штаны, чулки и башмаки, а на шляпу глядя, хохотали - широкополая, с пером страусиным.
Поражались лицу безбородому. Эвон, на Руси у мужика православного борода окладистая, ухожена, а уж такой камзол, как на Амброджо, не то что мужик не наденет, но и баба не напялит…
Месяц-другой живёт в Москве посол венецианский. Ожидал, когда с зимними морозами облегчится проезд по бездорожью.
Довелось повидать, как сопровождает великого князя Ивана Старшего его охрана из дворян. Сам князь показался послу красивым, высоким, стройным, и глаза его
Всё в Москве удивляло Контарини, особенно торжище с обилием хлеба и зёрна, мяса и птицы, рыбы и скота в загонах, сена и дров.
В торговые дни торжище расползалось до Москвы-реки, выбиралось на лёд.
Приезжали на Русь в Москву гости из Ганзейского союза, ляхи из земли польской и торговцы с Востока.
До самого отъезда из Москвы любовался Амброджо русскими женщинами, их красотой: розовощёкие, глазастые, а уж такие весёлые, что послу венецианскому, глядя на них, самому хотелось смеяться.
Москву Контарини, посол дожа венецианского, покидал с сожалением…
Сентябрь на Руси листопадом именуют. В тихий погожий день едва слышно потрескивают, отделяясь от ветвей, листья и, кружась, медленно опускаются на землю. Обнажаются деревья, стелют на землю пёстрый ковёр.
В многоцветье лес: коричневый, зелёный, багряный.
В сентябре по деревням и сёлам крестьяне выжигают утолоченное стадами жнивьё и запахивают зябь на весну. Редкой щетиной пробивается на чёрном поле рожь, дожидается снега.
С утра и допоздна висит над деревнями и сёлами перестук цепов и пахнет обмолоченным хлебом.
Но в Угличе и Волоцке не этим жили. В княжеских и боярских палатах суетно укладывали в кованые сундуки меха и одежды, скатывали заморские ковры, прятали в ларцы драгоценности.
На хозяйственных дворах выкатывали из-под навесов кареты и колымаги. Кузнецы перетягивали шины колёс, проверяли телеги, перековывали коней.
Потом загружали телеги, увязывали, накрывали вычиненными шкурами. Наконец в один из первых морозных дней княжеские поезда тронулись в дальний путь.
А через неделю в сопровождении трёх сотен служилой челяди выехали и сами князья Андрей и Борис.
Направлялись братья великого князя в Новгород Великий, но в пути прознали, что государь московский уже вершит свой суд над крамольными новгородскими боярами.
И тогда Андрей и Борис повернули поезда в Великие Луки, поближе к литовскому рубежу. Здесь, они были уверены, получат покровительство Казимира, тем паче что он уже выделил на прокорм княжеских семей и челяди городок Витебск.
Едва тревожная весть докатилась до Москвы, Иван Третий созвал Думу.
Бояре были озабочены, и никто не подал голоса в защиту мятежных князей. Только глуховатый старец князь Стрига-Оболенский, шамкая беззубым ртом, протянул:
– Токмо без крови, государь. Не надобно крови!
Подняв пять сотен отборных дворян и взяв с собой воеводу князя Холмского, Иван Третий выехал вдогон братьям.
Ехали спешно, коням и людям редко давали отдых, по многу вёрст не слезали с седел.
Впереди, рядом с трубачом, везли княжескую хоругвь, символ власти.