Иван, Кощеев сын
Шрифт:
Дыхнула Яга Васильевна пламенем – сразу темно в избе сделалось. Иван и не разглядит, что там, возле стола, происходит: крутится бабка волчком, бубнит на нечистом наречии, пшикает и плюётся по сторонам, как сковородка. Чуть хотел приблизиться – так и на него плюнула горячим варевом.
После колдовского сеанса запустила бабка мужика голышом вокруг избы бегать – чтобы согрелся и размял затёкшие члены. Сама тем временем из погреба извлекла его одежду, в полной сохранности: штаны
– На, – говорит запыхавшемуся, – забирай обмундирование своё, олимпиец.
После того навели порядок, сели за стол. И мужика оттёкшего с собой усадили.
Горшеня ещё не всего себя чувствует, порожняком руками над столом водит. Иван ему блин в правую вложил, помог в сметану обмакнуть, ко рту поднёс. Горшеня тесто жуёт, а сам большими глазами вокруг себя смотрит, заново к миру привыкает. То на Ивана взглянет, то к бабке присмотрится – чудной мужик, растрёпанный, как воробей после драки.
Иван меж тем тревожится, никак раздумье в себе не уймёт.
– А отец мне о той войне не рассказывал.
– Да отец твой, – оживилась Яга Васильевна, – и знать ничего не может об той лютой войне, он в это время в подвале на цепях отвисал, сны до дыр засматривал. И потом, неизвестно ещё, чью бы он сторону-то принял…
– Ну, няня, это ты хватила! – Иван аж вилкой по столу стукнул.
– Ничего не хватила, – ехидничает бабка. – Я тебе как на духу скажу, Ванёк, – твоего отца много годков знаю: непорядочный он. Скользкомозглый и в деталях пакостный. Скверного много людям сотворил, да и нечисть от него претерпела изрядочно.
– Всё это в прошлом, нянюшка… – вздыхает Иван. – С ним теперь большие перемены произошли. Болеет он, смерти как избавления ждёт.
– Да что ты?! – изумилась Яга Васильевна, отложила блинок, ладони о передник вытерла. – Может, того – притворяется? Может, недоброе замыслил?
– Да нет, нянюшка. Видать, на самом деле припекло. Послал он меня вроде как в экспедицию – иглу свою жизнесодержащую искать.
Старуха рот открыла, охнула.
– На кой ляд? Да неужто… – Догадалась и сама тут же свою догадку засурдинила. – Ох!
– Может, няня, вам известно, куда он эту иголку запропастил? – спрашивает Иван. – Сам-то он не помнит ничего: склероз.
– Скилероз?! Ох, ох, ох!.. Грехи наши тяжкие!..
Встала Васильевна со скамейки, принялась со стола крошки сгребать, все приборы поправила, стол шатнула – будто растеряла что-то важное и собрать не может.
– Так как же, нянюшка, – окликает Иван, – не подскажешь, где иглу заветную искать-то надо? Где её местонахождение?
– Чёрт её знает… – ворчит старуха. – Я в это дело замешиваться не хочу. Не ндравится мне эта сейтуация.
– Да, – размышляет Иван, – про чёрта и отец сам говорил. Только чёрт-то, видать, и знает.
– Тьфу на тебя! – ругается опять Яга Васильевна. – Совсем сдурел – чёрта искать!
Тут мужик Горшеня в разговор вступил – как в речку с разбега прыгнул. Язык у него ещё нетвёрдо буквы печатает, так он всем туловищем языку помогает.
– Чёрта, – говорит, – искать не надо, чёрт сам завсегда найдётся… А скажите, люди добрые, какое время года нынче?
– Весна, – отвечает Иван. – Самый апрель месяц.
Горшеня нос свой картофельный пальцами пощупал, усы почесал, бороду обследовал.
– Стало быть, перезимовали, – говорит.
– Ты, Вань, лохматеня этого не слушай, – скрипит Яга Васильевна, – ты меня слушай, я в чертях больше разбору имею. Чёрт чёрту рознь. Чёрта такого, который всё про всё знает, – его так запросто не раздобудешь, далеко он таится – в самом Мёртвом царстве.
– А как в это царство попасть? Где у него вход?
Бабка бровь насупила, остатком блинка сметану с миски собрала.
– Вот ведь… – чмокает языком. – Не знаю я, как смертному человеку в ту царству попасть, чтобы жизни своей не лишиться. Ещё никто ведь оттудова не возвращался, Ваня.
– А ежели, к примеру, я всё-таки бессмертный? – размышляет Иван. – Смогу я туда попасть не навсегда, а на время?
– Не знаю, Ванюша, не знаю, – качает головой бабка, – задачку ты мне задаёшь не по моей старушечьей голове. Ты бы для начала природу свою выяснил – в смысле там бессмертности, – а потом ужо чертей разыскивал.
Горшеня в окно смотрит, капель губами считает.
– Стало быть, Пасха скоро, – говорит мечтательно. – Радуги увидим, на ярманку пойдём…
Иван встал, шапку с табуретки забрал. Благодарит за приём, за угощение.
– Как так? – расстроилась Яга Васильевна. – А баньку, а кваску домашнего?
– Некогда, няня, – говорит Иван. – Отцу плохо совсем, а я тут по полкам кататься буду – куда это сгодно! Ты мне лучше посоветуй, в какую теперь сторону путь держать.
Бабка осерчала, но и понять воспитанника смогла. Вздохнула, подол потеребила, говорит:
– Ну ты вот чего… ты, Ванюша, к Человечьему царству ступай. Тут у нас, в лесах, ты вряд ли что по существу узнаешь, тут языков много, да все, как говорится, без костей. А у своего брата, человеческого, и спросить про то-сё не зазорно. Всё ж таки ты наполовину-то из ихних… Стало быть, пойдёшь сейчас вот в тую сторону, сначала по тропке, потом тропка в дорожку разрастётся, потом обойдёшь прудик с ивнячком и прямо через бурьян выйдешь на распутье. На распутье том камень указательный располагается. Прочитай на ём, в какой стороне Лесное царство. В Человечье-то царство пройти отседова можно только через Лесное, обогнуть его никак нельзя – слишком обильное.