Иван Кондарев
Шрифт:
Манол сбросил с шеи салфетку и собирался закурить. Костадин понял, что сейчас начнутся расспросы. Брат начал с долгов:
— Заезжал в Златарицу?
Костадин вынул засаленный кожаный бумажник, по к а зал счета и положил на стол пачку ассигнаций.
— А обратно как ехал?
Такие подробные расспросы оскорбляли Костадина. Он помрачнел, но, чтобы сдержать себя, стал рассказывать, как заехал в Миндю, где поджидал почту, и о встрече с Добревым. Райна смеялась.
— Крови, что прольется, в жилах не удержать, — промолвила Джупунка. — Найдется
Райна мяла в пальцах хлебный мякиш и весело улыбалась.
— Смеюсь над Костой. Заботится о власти, будто околийский начальник.
— Низкому ослу любой сядет на спину, — коротко заметил Манол. — Что за кадку стащил Лазо у Калцунки? Оторву мерзавцу уши. Чуть было не послали полицейского на виноградник, чтобы арестовать его. Я сказал приставу, чтоб пока не трогал, а за кадку придется людям заплатить. Тодор Генков написал на него заявление.
Костадин удивился, что новость так быстро достигла ушей брата. Владелец кадки был городской полицейский, и замять дело было не так просто, коль оно попало адвокату. Батрак Лазо, проводивший большую часть года на винограднике, был нечист на руку, и Костадин не раз колотил его за это.
— Зачем держать такого человека? — рассердилась Джупунка. — Ничего не надо платить за него — пусть посадят.
Она всегда сердилась, когда от нее что-нибудь скрывали.
Женщины начали собирать со стола. Служанка принесла на подносе вишни. Райна встала и стряхнула с подола крошки.
— Пойду на лекцию. Профессор Рогев выступает в читал и ще. — Она взглянула на жадно поедавшего вишни Манола, а затем на свои часики.
— Ничего интересного. Будет грызться с коммунистами. Сиди лучше дома, — сказал Костадин, озабоченный тем, что его планы рушатся.
— Пусть идет, может, что-нибудь узнает, — проговорил Манол.
Костадин пошел за сестрой к ней в комнату.
— Мне хочется сегодня же поговорить с тобой об очень важном, Райна. Пока ты не вернешься, я не лягу, — заискивающе сказал он.
— Ладно, ладно, а пока дай мне переодеться; я и так уже опоздала, — ответила Райна, полагая, что он опять заведет нудный разговор о денежных делах, которые ее совершенно не интересовали.
Костадин с неохотой вернулся в столовую.
— На мельнице был? — спросил Манол.
Костадину хотелось скорее покончить с этим наболевшим вопросом, и он уверенно сказал:
— Был и убедился, что никакого проку от нее не будет. Мы только напрасно теряем время. Один жернов опять подкрошился. Работы нет, и весь доход за прошлый месяц — центнер кукурузы и шестьдесят левов. Не могу понять, братец, с чего тебе втемяшилось переделывать эту развалюху. Она едва держится, а двор — с корыто. Я не согласен. Пусть и мама слышит — не восемьсот тысяч, а целый миллион выбросим на ветер.
Старуха сидела, скрестив на груди тонкие, высохшие руки. Услышав разговор про мельницу, она оживилась и с беспокойством поглядела на старшего сына.
Манол молча поедал ягоды, сплевывая
— Я все осмотрел и удивляюсь твоей затее, — продолжал Костадин. — Ну ладно, скажем, здание мы возведем заново, но участок? Он мал, двора нет, придется срывать откос со стороны шоссе и подпирать стенкой. Дело это гиблое, доведет нас до банкротства. Кто поедет в такую даль молоть зерно?
Слово «банкротство», которого Джупунка боялась пуще всего на свете, заставило ее вмешаться в разговор:
— Что же ты молчишь, Манол? Мне уже тошно слушать про эту окаянную мельницу!
— Если послушать Костадина, то мы на всю жизнь останемся лавочниками и мужиками.
— Скажи, на что ты рассчитываешь, коли хочешь. чтоб мы жили твоим умом? Мы хотим знать! — воскликнул Костадин, чувствуя, как в нем снова поднимается злоба.
— Коста прав, Манол. И мне сдается, что ни к чему нам эта мельница. Никто еще не разбогател от мельницы, — заявила старуха.
— Пока рано толковать об этом. Когда надо будет, скажу вам, что у меня на уме. — Манол перебрался на миндер и стал разуваться.
— А еще вчера ты так торопился!
— Мало ли что… Есть и другие пути… Подумаем. А как насчет кофе, матушка?
Костадин побагровел и ударил кулаком по столу.
— Вот до чего дожили! Братец командует, как генерал, а я стал батраком в этом доме! Нет, так дело дальше не пойдет. Я говорю — не пойдет!
Старуха вздохнула. Увидев, что Манол углубился в газету, она спустилась по лестнице. Костадин порывался еще многое сказать, но сдержался и пошел следом за матерью.
— Ступай наверх, сейчас принесут кофе, — сказала она.
— Не нужно мне кофе! Глядеть не могу на Манола — рассоримся!
— Тогда ступай ложись. Ничего с тобой не станется, если малость обождешь. Он чего-то задумал — сам знаешь, каков он.
— Знаю хорошо его. Он и тебя за нос водит. Вы оба стакнулись против меня.
— Ступай ложись. Если хочешь знать, я согласна с тобой. И что ему далась эта чертова мельница? Он и мне не говорит, что задумал. Вот видишь, даже о кадке ничего не сказал.
Костадин остановился на пороге кухни. Служанка вытирала хлебом донышко кастрюли, невестка варила кофе. Еле сдерживая гнев, он бесцельно зашагал по двору.
«Тешь больного, пока душа в теле. Такой у матери подход ко мне. Заговаривает мне зубы, чтоб Манолу волю дать».
Кто-то спускался по лестнице. Рай на в новом пальто, в котором она выглядела более высокой, быстро прошла по двору и захлопнула за собой калитку. У Костадина при мысли о том, что еще сегодня он поговорит с ней начистоту, сердце сжалось в тревожной надежде. «Поскорее жениться, отделиться, и пусть себе Манол делает. что хочет», — снова подумал он, остановившись у окошка комнатки работника, и заглянул внутрь. Янаки, закрыв локтем глаза от тусклого света фонаря, лежал на топчане и что-то напевал. Виднелись его большие ступни с потрескавшимися пятками. Под полкой, на трехногой табуретке, стояла пустая миска с деревянной ложкой.