Иван Иванович Выжигин
Шрифт:
– Государь мой!
– сказал он мне.
– Я человек бедный, но не продам совести. Ничтожина предлагает мне 25 000 рублей: признаюсь, грешный человек! я взял бы деньги, если б дело ее было правое; но обманом не возьму ни копейки. Вы сами теперь не богаты, а когда вас Бог наградит, тогда, может быть, и вы вспомните о моих детях.
Хотя, по строгой справедливости, можно бы сказать многое вопреки этого рода честности, но, снисходя к обстоятельствам, я радовался, что нашел такого доброго человека. Наконец дело мое поступило в доклад.
ГЛАВА XXXIII
Казна моя истощилась; я не хотел продавать бриллиантового пера, которое Петров снял с чалмы взятого мною в плен Аги, ибо почитал это собственностью моего верного слуги-друга и при деньгах намеревался купить у него эту вещь, чтоб сохранить в память моего торжества. Я мог бы занять деньги у Петра Петровича, у кузины Анеты или у Миловидина, но мне не хотелось обременять их, и я решился заложить перо. Рубоперин повел меня к ростовщикам. Мы вошли в небольшую лавочку, в квадратную сажень пространством, уставленную сверху донизу старыми, разрозненными книгами, на всех языках, древних и новых, покрытыми пылью и паутиною. В задних углах этой конуры дремали, один против другого, тощий кот и мальчик-сиделец. Рубоперин разбудил сонного стража щелчком в нос и спросил, где Тарасыч.
– Да ведь по утрам он таскается по судам да палатам, как вам известно, а теперь уж наступает час, в который он возвращается в лавку.
– Неужели у хозяина этого нищенского короба есть деньги?
– спросил я у Рубоперина.
– Тысяч триста наличных, не более, - отвечал Рубоперин.
– Эта лавочка есть не что иное, как притин, угол для свидания и условий, вывеска местопребывания Тараса Тарасовича Кащеева. Жаль, что сегодня не суббота - день расчета и уплаты недельного долга между купцами; вы бы увидели, как купчики, хозяева богатых лавок и магазинов, увиваются возле этой лавочки, как они мигают Тарасу Тарасовичу и нежными взглядами вызывают его к себе в лавки. Кащеев человек снисходительный и добрый: он берет только по три копеечки с рубля в месяц, под залог вещей с незнакомых, а людям верным дает даже на вексель. Но пойдем к другому, посмотрим, что он будет давать и как оценит вашу вещь.
Мы пошли на толкучий рынок и в будке, сплоченной из старых досок, застали человека средних лет, который занимался чтением _Истории Ваньки Каина_. На полках в будке лежали старые гвозди, медные пряжки, пуговицы, помадные и аптекарские банки, куски мелу, купороса, ремни, битые чашки и тарелки, одним словом, все принадлежности помойной ямы.
– Здорово, Пафнутьич!
– сказал Рубоперин, потрепав по плечу сидящего в лавке купчину.
– Здравствуйте, ваше благородие!
– Что, есть деньги?
– Какие ныне деньги, сударь. Торговля идет плохо!
Я не мог удержаться от смеха при этой жалобе: Пафнутьич повторил ее, в подражание купцам,
– Помилуй, любезный, - сказал я, - когда же твой товар был в ходу? Неужели и ты станешь жаловаться на тарифы и таможни?
– А почему не жаловаться мне, когда богатые жалуются? Ведь мелкая торговля тянется по следам за большою. Большая вперед, и малая за ней; большая назад, и малая туда же.
– Полно рассуждать, Пафнутьич, - сказал Рубоперин.
– Вот алмазное перо; бриллиантщики оценили его в 15 000 рублей; сколько дашь под залог этой вещи?
– Бриллиантщики оценили!
– воскликнул Пафнутьич.
– А подите-ка продавать им, так увидите, что не дадут и половины. Но мне нужно знать, во-первых, на сколько времени изволите брать деньги; ведь от этого зависит у нас цена вещи, то есть по соразмерности процентов.
– На месяц, много на два, - отвечал я.
– Мал срок, - отвечал Пафнутьич, - не могу дать более трех тысяч рублей.
Я рассердился.
– Ты хуже всякого жида!
– воскликнул я.
– И стоишь, чтоб тебя бросить в Неву и с твоею западней.
– За что изволите гневаться?
– сказал хладнокровно Пафнутьич.
– Вольному воля, спасенному рай. Не угодно, извольте идти к другому или заложить в ломбарде.
Я взял Рубоперина за руку и с досадою отошел.
– Не надобно горячиться, - сказал мне Рубоперин, - ведь это только торг. Если он с первого слова посулил три тысячи, то, верно, дал бы восемь или девять. Ростовщики рады сами давать более денег, чтоб содрать более процентов, но торгуются по непреодолимой привычке, чтоб показать, будто они дают из одного снисхождения. Этот Пафнутьич дьявол, не человек. Он уже несколько раз увертывался от Уголовной палаты.
Разговаривая с Рубопериным, мы возвратились к лавочке Кащеева и застали его перебирающего векселя и расписки.
– Ну, Тарасыч, - сказал Рубоперин, - развертывайся, нам надобно 50 000; отсчитывай, а мы тебе дадим целый мешок бриллиантов.
– Откуда взять такие большие деньги?
– возразил Ка-щеев, вздыхая и поглядывая на меня исподлобья, - ныне времена плохие! Но если у вас есть вещи, то, пожалуй, можно собрать у приятелей.
– Пошутил, пошутил!
– сказал Рубоперин.
– За то, что всегда прикидываешься нищим. Дело вот в чем: у нас вещь, ценою в 15 000 рублей, а нам надобно 10 000.
– Это много - но посмотрим. Не угодно ли со мною на дом; вы знаете, что я живу отсюда близко.
Мы пошли в дом к Кащееву. Он был человек холостой, и только старая кухарка и отставной инвалид оберегали его квартиру, не смея отлучаться вместе ни на шаг за двери. Три комнаты убраны были довольно чисто; в спальне целая стена украшена была образами в золоченых и серебряных окладах; пред нами теплилась лампада. Возле постели стоял огромный железный комод. Кащеев попросил нас показать вещь, вертел и перевертывал в руках алмазное перо, долго торговался и наконец дал 9 000 рублей с процентами, по три копейки с рубля в месяц, и с условием, чтоб я взял деньги на полгода и дал расписку следующего содержания: "Я, нижеподписавшийся, продал купцу Кащееву алмазное перо за 10 620 рублей, которое имею право выкупить за сию сумму по истечении шести месяцев; а буде в срок не выкуплю, то никакого права на сию вещь не имею". Я сперва соглашался написать, что я продал вещь, но Рубоперин уверил меня, что это только форма и что Кащеев человек верный.