Иван и Ольга
Шрифт:
«И вотще, — заканчивала дочка любимым словцом письмо, — приезжай на день раньше. Мы с Ромкой очень соскучились по Бимке и очень любим тебя, папа, и маму».
Письмом Иван остался доволен. Обычно дочь обращалась к матери в письмах. Но здесь просила его приехать за ними на машине. Многие так и поступят, заберут своих детей своим транспортом. Общие автобусы полные детей, отправляются только в начале пионерского сезона. Народ на Индигирке зажиточный, зарплаты в геологоразведке, на руднике, на обогатительной фабрике, в старательских артелях и на госдобычи золота — высокие. Эфемерным будущим редко кто живет. Покупают дома на материке. Машины пригоняют в Якутию. Главная жизнь человека проходит здесь. Грибы, ягоды без машины и моторной лодки сложно добывать в изрядных запасах на зиму, хотя и за поселок выйди — везде они эти грибы и ягоды. Но понастроили
И решил Иван: за детьми поедет завтра. Поднимался по каменным ступеням на четвертый этаж, тепло думал о детях. Нередко дочь Александра Ивану доверяет свои сердечные тайны. Нравится дочери Антон Малоедов из соседнего подъезда. Подросток нос воротит. Иван ревновал, злился на Антона за его равнодушие, будто не дочь его, а сам он — первой любовью к Ольге, как в молодые студенческие годы, мучается, ревнует и готов сделать для Антона все, чего бы тот не пожелал. Дети на улице дружили. В холода сидят по квартирам, если не в школе или не в бассейне. Иванов кобель Бим, чистопородная сибирская лайка, известен всему поселку. Из-за Бима и ходил в холода Антон к «Шуре поиграть». Бим чувствовал привязанность к нему мальчишки, принимал как родных детей Ивана.
Иван поднимался по лестнице и улыбался своим мыслям. Память о детях — самая сладкая для души любовь. Александра — ладно, мамина юбка. А Ромка, девятилетний подросток, — это его, Ивана, жизнь. У сына тоже Шуры-муры с девочками. Лилька старше Ромки, подружка Александры. Ей невдомек о Ромкиных страстях, в гостях часто бывает.
«Дядь Вань, у вас так хорошо! Хоть живи у вас. Вы и тетя Оля, такие… как ровесники, нам, школьникам. Все понимаете, не ругаетесь, будто и не взрослые. Моя мама совсем по отцу высохла…»
Живет девочка с матерью. Отец ушел к другой женщине. Мороженое из Магадана Лиле постоянно привозит, работает трассовиком в автобазе, где и Иван. Мать Лильки это мороженое выкидывает, а сама потом спрячется за штору и плачет. Отец не ужился с другой, а мать Лильки назад его не принимает. Где ж у них будет хорошо? А здесь? Будет всем хорошо, когда захочешь, чтобы дочь не страдала по Антону, долго его не видя в гостях, а Ромка тайно влюблен в ту же Лильку.
Дети в их квартире гуляли вольно. Ольга никогда не прятала от детей конфеты, яблоки, которые Иван коробками покупал. Александра как-то подосадовала за ужином: «У нас Лильке все можно. А у нее мать конфеты замыкает, когда девочки собираются. Папа ящик яблок купит — все у нас! Пока этот ящик за неделю не изгрызут, не выгонишь их».
— «Доча, разве так можно о подругах, — нахмурилась Ольга. — Вырастите все — не заметите. Разъедитесь по разным углам в институты. Многое забудется, а отцовы яблоки ящиками — никогда».
Иван, выросший в Сибири, в детстве яблок не видал, в зрелых годах только и увидел, как яблони и вишни цветут, как соловьи воронежские до слез душу своими трелями распахивают. Поэтому не хотел, чтобы и его дети выросли без любимых ими яблок. Покупал импортные из Китая яблоки детям Иван ящиками. Оленину тушами домой привозил, добывал зимой на охоте. Хариуса бочонок обязательно после осенней рыбалки к Новому году на балкон ставил. И большинство так: рыбаки, охотники. Долгий отпуск за три года мужики не ждали, брали отгулы и пару недель рыбачили на притоках Индигирки. У каждой компании свои избушки, гнали на рыбалке и самогон. Никто не перепивал, а вечерком, при керосинке, ушица под стопарь, да жареный хариус — дюже, хороши! Чай и отдых в тепле на нарах. Запахи тайги, осени, увядшей хвои и мокрого жухлого
На площадке Иван придержался, позвонил для верности. Нет, Ольга еще на работе. За дверью залаял, наскучив по хозяину, кобель Бим. Дети зовут пса Бармалеем. Мастью черный, ошейник и лапы чулками белые. Хвостик крендельком в два оборота с хвостиком, уши чуткие и подвижные. «Муш-чина!» — зовет его Ольга. Пять лет псу. «Рукавишкой-варежкой» он был, когда Иван брал кобелька из-под породистой суки в Магаданском питомнике. Теперь равноправный член семьи. Детей на санках в упряжке катает, медведя за «штаны» так рвет, что тот кхакается на зад и отбивается сидя. Случалось на охоте. Любимец Ромки и Александры. Дети уехали в пионерлагерь, так пес от тоски по ним и есть перестал. Выстелется в зале, мордаху между лап вытянет и лежит неподвижно. Толька черные умные глаза косит на движения Ольги. Та полотенцем его шуганет к порогу, не идет. В комнату Ромки на ножной половичок уляжется. Смотрите, мол, какие вы бессердечные, а собака, больше вас, людей, тоскую по моим друзьям — вашим детям. Найдет время Иван, присядет, потреплет пса по холке, прогладит уши, поговорит чуток с ним. Повеселеет Бим.
Пес встретил как обычно, прыгнул лапами на грудь, и заплясал, закрутил хвостом. Иван наклонился, дал псу лизнуть щеку, обнял его за шею, вгляделся в добрые зверины глаза.
— Завтра увидишь своих любимцев, — отпустил пса.
Прошел на кухню, поставил сумку с картошкой за стол под раковину. Вернулся к двери, надел Биму ошейник с жетоном и выпустил погулять.
В квартире после дневного пекла стояла духота. В большой комнате Иван раздвинул плотные портьеры, распахнул свежему воздуху окна.
Белые ночи мешали спать, и шторами спасались. Иван любил в поздние часы постоять у распахнутого окна, любил слушать поселок с высоты четвертого этажа. Гул моторок не реке всю белую ночь, брех собак в частном секторе. Оттуда наволакивало тальниковый дым — коптили рыбу; песни украинские, белорусские…» А ведь никакое лихо нас не переменит. Поют люди», — говорил он Ольге.
«Это вам, мужикам, море по колено, — отзывалась Ольга из постели, — А тут и во сне иногда думаешь, чем вас завтра кормить…»
Жалел и любил свою жену Иван. Жалел так, как редко кто ныне и жалеет своих жен. Работа на горно-обогатительной фабрике для баб не мед. Понимал это Иван и старался во всем помогать жене. Сам огурцы в теплице опылит, и помидоры подвяжет, и польет, а в субботу баню вытопит, что к теплице из бруса пристроена. Люди поднимали стеллажи по периметру теплиц, но в насыпной земле картошка только и успевала до первых заморозков ботву поднять, да клубень чуть больше горошин картошки. Поэтому и расчистил за рекой участок две сотки, где старожилы исстари картошку сажали, и картошки накапывал не хуже той, что сегодня купил.
«Черт с ним, с барыгой и деньгами…», — успокоился окончательно Иван.
Успокоился и забыл. В дверях уже шуршала плащом Ольга. Он поспешил жену встретить. Пришла она как всегда нагруженная авоськами, Иван принял у нее сетки из рук, по очереди поднимая их до глаз, осмотрел содержимое. Ольга принесла австралийскую баранину и кочан капусты, которую завезли для работников фабрики из Магадана. В послевоенные годы в совхозе «Дружба», что в километре от райцентра, на полях выращивали отличную капусту. Сейчас ее завозили с Олы, где на границе с Приморьем выращивали овощи и картошку для потребления населению области и Чукотки. Оттуда же везли красную рыбу и икру, климат там мягкий, не то, что в Оймяконье — минус семидесят в отдельные годы прижимает в январе-феврале. На фабрике побывали гости из министерства, и весь день маета, а не работа. Бабы поговаривают, что талоны на водку скоро отменят, и в полной тревоге от этого: опять мужики запьют. Все это она успела ему сообщить до конца не разувшись, а когда прошла в зал и, упав в кресло, вытянула натруженные ноги, Иван был уже в курсе всех событий… Потом Ольга напомнила о детях, которым пора быть дома через пару дней. Иван принес письмо из кухни, где оставил на столе. Ольга читала и улыбалась. Иван наблюдал. Ольга всегда волновала Ивана. В девках Ольга была интересной. Тугие бедра, полная грудями и крепкая телом. Сейчас все в Ольге вызрело, соком налилось…