Иван Федоров
Шрифт:
— Святая церковь, говорит кардинал, — святая церковь не знает дел малых и больших. Все дела для нее равно значимы, если служат укреплению на земле власти его святейшества папы.
Молчание. Собеседники осеняют себя крестным знамением.
— Аптекарь Иероним Виттенберг, близко знакомый с врачом Мартином Сенником, в свой недавний приезд в Краков прибыл не один, — продолжает кардинал. — Он прибыл с московским друкарем Федоровым. И при посредстве Сенника этот друкарь получил у нашего фабриканта
— К сожалению, впервые слышу, ваше высокопреосвященство… Но что можно сделать? Ведь Лаврентий, кажется, схизматик.
— Это не имеет значения. Следовало перекупить бумагу. Он предпочел бы наличные деньги… Впрочем, поздно. Я тоже узнал о случившемся очень поздно…
Ровно горит огонь. Под сизой золой — прозрачный накал.
— Мне чрезвычайно горестно, — произносит епископ, — чрезвычайно горестно, что во Львове появилась схизматическая печатня, в то время как наши книги в городе не печатаются…
— Об этом надо подумать, — отвечает кардинал. — Я приглашу к себе типографщика Николая Шарфенберга. Если потребуется, святая церковь поможет ему открыть типографию и во Львове… Но сейчас речь о другом. Деятельность Федорова опасна, ваше святейшество. Его книги могут принести неисчислимое зло.
— Я понимаю, ваше высокопреосвященство…
— Схизму надо искоренить! Душами людей должны безраздельно владеть мы, римская церковь! Иначе не одной Польше — всему существующему порядку вещей грозит гибель…
— Но следует ли озлоблять население?
— Озлоблять?.. О нет! Население здесь ни при чем!.. Но вам следовало бы позаботиться о пресечении дружбы Федорова с нужными ему людьми… Найдите способы.
— Понимаю, ваше высокопреосвященство.
— Да, кстати… В каком цехе записан Федоров?
— Полагаю, что он в единственном лице представляет собою цех друкарей.
— Но ведь создание печатни предполагает не только труд печатника, но и труд литейщиков, столяров, возможно, граверов?
— Гравировать, кажется, печатники могут сами, ваше высокопреосвященство.
— А делать станки?
— Полагаю, что нет.
Кардинал Станислав Гозий, один из самых ярых иезуитов не только Польши, ворошит кочергой в камине, и там взвивается веселый вихрь золотистых искорок.
— А скажите, ваше святейшество, вы интересовались причинами появления Федорова во Львове?
— Кажется, он прекратил работу у гетмана Ходкевича…
— Нет, нет!.. Вы знаете, почему он покинул Московию?
— Гнев великого князя?
— Скорее духовенства… Вы, конечно, не читали московский Апостол. Напрасно. Весьма любопытная книга… Она рассчитана на чернь.
— Я впервые слышу, ваше высокопреосвященство…
—
Епископ пропускает между пальцами гранатовое зерно четок.
— Я всегда вдохновляюсь, осчастливленный беседой с вами, — говорит епископ. Какое счастье, что вы с нами, ваше высокопреосвященство!
Кардинал Гозий не ошибался. Иван Федоров, подчиняясь существующим обычаям, вынужден был записаться в цеховую общину как печатник. Иначе бы он не имел права создавать книги. Прежде чем записаться в цех, Федоров должен был не только показать свои книги, но и продемонстрировать свое искусство гравера. В конце концов при помощи православных старшин он был признан мастером и получил разрешение от городского совета печатать книги.
Сын Федорова вступил в цех переплетчиков.
— Чудно, ей-богу! — сказал Федоров. Выходит, мы в разных цехах теперь с сыном и вроде как чужие!
— Таков закон! — возразил Иван Бильдага. — Да и сыну твоему не хуже, по-моему… Вот уже сейчас работу дают.
Впрочем, сетовать было и некогда. Все с помощью того же Бильдаги он заказал винт для станочного пресса, металлический тимпан, приобрел свинец к олово и в сарае снятого дома отлил взамен попортившихся и утерянных букв новые.
Приятель Бильдаги Мартин Голубникович, занимающийся, помимо прочих дел, торговлей книгами, взялся свести Федорова с людьми, которые могли бы оказать помощь в приобретении бумаги.
Федоров познакомился с аптекарем Виттенбергом, чрезвычайно живым и любопытным человеком, а через него с краковским врачом Мартином Сенником, автором многих медицинских сочинений, последователем Гиппократа, знатоком философии Аристотеля, имеющим связи в самых различных кругах общества.
Воспитанный в Италии, Мартин Сенник отличался широтой взглядов, и его, протестанта, ничуть не коробила дружба с православным христианином, в рисунках и гравюрах которого Сенник открыл недюжинный талант.
Сенник взял на себя труд убедить и убедил бумажного фабриканта Лаврентия дать Федорову в кредит нужное количество бумаги.
Лаврентий согласился на это, так как условия кредита были чрезвычайно выгодны. К 1574 году Федоров обязался выплатить ему шестьсот злотых. Продавай Лаврентий бумагу за наличный расчет, он не получил бы более четырехсот злотых. Впрочем, Федорова сделка вполне устраивала. По его подсчетам, после продажи задуманного выпуском Апостола он, раздав долги и выплатив Лаврентию сумму кредита, должен был получить не менее двух тысяч злотых чистой прибыли.