Иван Федоров
Шрифт:
Казалось бы, чего еще московиту?
Так нет! От услуг Миссингейма отказались. Ему заявили, что знают истинную веру и способствовать лютеранству почитают за великий грех.
Иными словами, предпочли коснеть в дикости, жалеть о чем не приходится, конечно.
Ваша милость! Должен сообщить еще, что великая княгиня Анастасия, то сих пор рожавшая только дочерей, разрешилась от бремени сыном. У великого князя теперь есть наследник. По этому поводу здесь опять торжествуют. Вернувшийся из похода
Жизнь здесь для вашего покорного слуги по-прежнему трудна и небезопасна. Великий князь и его воеводы, в частности Адашев и живучий Курбский, выражали большое неудовольствие по поводу разорвавшихся под Казанью пушек. Помимо меня, появились два шведских мастера, не считая имеющихся уже русских.
Я вынужден убедительно просить вашу милость прислать мне денег. Уверяю вас, я употребляю их с пользою!
Припадаю к вашим стопам. Прошу бога даровать вам долгие и счастливые годы.
Ваш преданнейший слуга…»
ГЛАВА VIII
Ни припарки, ни бросание крови, ни лекарственное питье не помогали. Царю Ивану делалось все хуже и хуже. Анастасия, располневшая после родов, не отходила от изголовья мужа. Иван, огромный, осунувшийся, горел, задыхался. Его рука до боли сжимала руку Анастасии. От жалости к беспомощному Анастасия плакала. Слезы размазывали румяна и Сели. по царевой подушке расползались розовые пятна.
Лекарь немец с озабоченным лицом нагибался, щупал пульс царя.
Адашев переглядывался с братом царицы Григорием Захарьиным. Во взгляде Григория читались страх и отчаяние.
За дверью опочивальни — шарканье, покашливание, приглушенные голоса. Там собрались московские бояре.
Все ждали…
Еле слышно, одними губами, лекарь произнес:
— Я боюсь…
Больной услышал. Он перестал метаться. Большие горячечные глаза открылись. Иван обвел взглядом опочивальню. Оконца были украшены морозом. Это смягчало яркий свет зимнего солнца. Но все равно смотреть, на краски ковров и цветные кафтаны было больно. Он опустил веки, закрыл лицо большой ладонью.
— Присягнули ли сыну моему? — собравшись с силами, тихо спросил царь.
Никто не ответил. Только Анастасия заплакала не сдерживаясь, в голос.
Иван понял. Страшная слабость растеклась по телу. Час-другой царь словно плыл куда-то, опускался куда-то сквозь расходящиеся текучие радужные круги.
Потом сознание вернулось. Он боялся, что, заговорив, вновь погрузится в забвение, и молчал. Но мысль и чувства жили.
Презрение и ненависть к боярам, к облагодетельствованным
Не хотят присягать Дмитрию! Не хотят!
Бояре — те дождались своего часа. Двоюродного братца, слизняка Владимира великим князем провозгласят, по своей воле все повернут, а Анастасию с сыном, с его плотью и кровью, — в монастырь, в застенок, в петлю или под нож.
Иван отрывисто застонал. Лекарь поднес питье. Лекарство пролилось на волосатую грудь, охолодило…
Захарьины — те боятся бояр. Дворяне тоже. Черви, мразь, отребье! Свои головы жалеют, а головы царского сына не жаль!
О, быть бы сейчас в силах, встать, палить огнем их поганые бороды! Шкуру содрать с проклятых! Посмотреть бы, как валяться в ногах станут!
Царь попытался приподняться, но голова пылала, кружилась, и он опрокинулся навзничь.
Вокруг засуетились. В опочивальню пролез Сильвестр, хитрые маленькие глаза попа пробежали по лицам собравшихся у ложа.
— Плох государь! — в отчаянии, не сдержав басовитого голоса, сказал Адашев.
Сильвестр перекрестился, приблизился к Ивану, всмотрелся в его искаженные не то болью, не то скрытным чувством черты.
— Милостив бог! — внятно произнес Сильвестр, пристально следя, услышит ли царь. — Все в руке его…
Иван услышал.
— Не уходи… — еле слышно попросил он. — Со мною будь…
— Не покину, не покину, батюшка… Помолюсь за тебя.
Сильвестр опустился на колени перед киотом. Вслед за ним стали молиться все. Анастасия, чтобы не заглушать молитв, уткнулась в царево одеяло, сжала зубами атлас
…Далеко за полночь Ивану полегчало. Он потребовал, чтобы его посадили в кровати. Велел остаться Алексею Адашеву и Захарьиным, остальным идти вон.
— Григорий! — тихо позвал царь. — А ты… Ты почему не присягаешь?
— Государь! Даст бог, выздоровеешь…
— Не лги… Господи! Дурак! Ваши захарьинские головы первые полетят, коли умру, а бояре Старицкого призовут!
— Государь! Не умрешь ты!
— Не знаешь, как кости-то на дыбе трещат, как мясо паленое пахнет?! Свое мясо почуешь!.. И ты, Алешка! И ты!
Алексей Адашев шагнул к царю.
— Я присягну, государь.
— Один ты умен… Где отец твой?
— Здесь…
— Чего отворачиваешься? Позови его!
— Не надо бы, государь, тревожиться тебе.
— Зови! Я жив еще!
Алексей Адашев отступил, вышел, вернулся с отцом — Федором Григорьевичем, недавно пожалованным в боярское достоинство.
Тот низко поклонился царю, встал, выпрямясь во весь немалый адашевский рост. Окладистая борода еще черна. Глаза внимательны, настороженны.
— Присягнул? — донеслось с постели. — Сыну моему присягнул?