Иван Бунин
Шрифт:
Тогда, между прочим, я впервые и единственный раз видел Куприна. Он выступал в помещении киевского цирка с чтением своих рассказов. Читал он превосходно. Меня поразила внешность Куприна. До этого я видел его фотографии, и он казался мне похожим на хорошего русского прасола. У него было широкое простонародное лицо чуть монгольского типа.
В цирке же я увидел крепкого, немного кряжистого человека с явными чертами внутреннего и внешнего изящества - вплоть до красной гвоздики в петлице пиджака
В 1896 году Куприн работал в кузнечном цехе одного из металлургических заводов Донбасса.
В те годы донецкие земли быстро теряли патриархальный характер чеховской "Степи". Мутные дымызаводов залегли над степными горизонтами. Степная поэзия "Слова о полку Игореве" ушла в невозвратимое прошлое. А. Блок писал об этом:
Нет, не видно там княжьего стяга, Не шеломами черпают Дон, И прекрасная внучка варяга Не клянет половецкий полон...
Нет, не вьются там по ветру чубы, Не пестреют в степях бунчуки... Там чернеют фабричные трубы, Там заводские стонут гудки.
Путь степной - без конца, без исхода, Степь да ветер, да ветер - и вдруг Многоярусный корпус завода, Города из рабочих лачуг...
Донецкий бассейн охватила золотая каменноугольная лихорадка. Угленосные участки раскупались за бешеные деньги. Создавались акционерные компании, строились шахты и заводы. Шло жестокое соревнование между русскими промышленниками и иностранцами. Иностранцы почти всегда побеждали. У них была старая сноровка, а русские толстосумы, недавние купцы и подрядчики, пока что примеривались и приспосабливались и знали только один способ выколачивать прибыли - выжимать все до конца из людей, земли и машин.
Перечитывая Куприна, я с удивлением заметил, что в своих жизненных скитаниях я как бы шел по его следам. Западный край, Киев, Одесса, Донбасс, Балаклава, Мещерские леса 'под Рязанью - все это прошло через жизнь почти в той же последовательности, как и в жизни Куприна. Разница была только во времени, и то небольшая, не больше двадцати лет.
Я застал жизнь такой же, какой она была при Куприне, и потому могу с некоторым правом свидетельствовать о необыкновенной свежести его характеристик людей и событий, всего его художественного письма.
Куприн был на Юзовском заводе в 1896 году. Мне привелось работать там в 1916 году-ровно через двадцать лет, но я застал еще в Донбассе всю обстановку купринского "Молоха". Я помню те же рабочие поселки. Нахаловки и Шанхай, из землянок и лачуг, беспросветную работу и нужду шахтеров, воскресные побоища с казаками, уныние, гарь, брезгливых и высокомерных инженеров и "молохов" - владельцев акционерных компаний, промышленных сатрапов, перед которыми заискивали министры.
Ни в одной своей вещи Куприн не выразил с такой силой, как в "Молохе", свою ненависть к капитализму и его разнузданным представителям, свое осуждение прекраснодушных и мягкотелых интеллигентов, в решительную минуту впадающих в истерию, и свое сочувствие рабочим, обреченным на голод и нищету.
Очень резко, густо выписан в повести делец и промышленник Квашнин "молох", "мешок, набитый золотом". Временами Куприн придает Квашнину даже несколько гротескные черты.
Часть современных Куприну критиков,
Обвинение это объясняется тем, что Куприн стремится сказать все, что он хотел, "по свежему следу", не откладывая работу и не вынашивая ее годами. Ему было важно заразить людей своим состоянием, своими мыслями, гневом или радостью, своей заветной мечтой, и для этого он не искал особых слов и особых эпитетов.
Куприн любил и превосходно знал русский язык, но никогда не делал из него раз навсегда установленного литературного канона.
Временами его язык приближается к разговорному, к языку устного рассказчика, и в этом отношении он несколько 'родствен языку Толстого. Вместе с тем Куприн всегда восхищался языком Чехова - "благоуханным, тонким и солнечным". Эта солнечность языка, его свет, его сила, его свежие краски были присущи и купринскому языку.
Куприн с удивительным чувством меры и умением пользовался родственными русскому языками (в частности, украинским) и местными диалектами. Особенно хороши его полесские рассказы, где диалект полещу-ков- придает локальную прелесть всему произведению.
Помимо этого, Куприн хорошо знал жаргоны русского языка, вплоть до "блатного" языка и жаргона проституток, до речи обывателя и полуинтеллигента. Это качество придает его рассказам острую типичность. Куприн свободно владел способностью характеристики не только отдельных людей, но и больших прослоек русского общества при помощи их языковых особенностей, при помощи диалога.
Примеров можно привести много, но достаточно хотя бы двух - манеры говорить инженера Боброва из "Молоха" и студента из рассказа "Река жизни".
Ничто так не разоблачает внутреннюю несостоя-тельносгь этих "интеллигентов", как их язык-приподнятый, временами даже ходульный, книжный, многословный, "прекраснодушный", но лишенный твердости и силы.
По размаху своего таланта, по своему живому языку Куприн окончил не только "литературную консерваторию", но и несколько литературных академий.
Еще будучи офицером, Куприн ездил в Петербург держать экзамен в Академию генерального штаба. Экзамена он не выдержал, но поездка помогла ему установить связь с журналом "Русское бо1атство" и несколькими писателями.
С тех пор, несмотря на беспрерывные скитания иногда по самым забытым и глухим углам страны, Куприн не прерывал эти связи. Он познакомился сЧе ховым, часто бывал у него в Ялте на Аутке и сдружился там с Буниным, Горьким, Федоровым, писателем-доктором Елпатьевским и со всем чеховским окружением.
Среди писателей он выделялся своей непосредственностью, простотой и образом жизни, далекям от обыч пого писательского существования. Дружа с писателями, Куприн никогда не изменял своим старым друзьям из рабочих, рыбаков, крестьян и матросов, из простонародья и ради общения с ними легко мог поступиться обществом литераторов.