Иван Болотников
Шрифт:
Мужики вышли из избы, и Васюта остался один с покойником. Боязни не было, но молитвы почему-то вдруг забылись, и не сразу он припомнил нужный канон, где просил у господа простить земные грехи раба божия Ипатия и упокоить его в вечных обителях со святыми.
Похоронив старца, тронулись дальше. И вновь обступили дремучие леса; однако до Переяславля ехали спокойно – ни с одной разбойной ватагой не встретились – и все же в верстах тридцати от Москвы пришлось взяться за топоры.
Налетели скоморохи – хмельные,
– Что везем, бородачи? Кажи товар красный, наряжай люд сермяжный!
– Людишки мы малые, шли бы себе, – зажав в руке топор, хмуро бросил большак.
Детина шмякнул дубиной по чану.
– Зелено винцо, ребятушки! Гулять будем!
– Не тронь. Рыбу везем.
– Ай, врешь. Глянем, ребятушки!
Вышиб днище, запустил пятерню в чан и тотчас отдернул руку.
– Винцо ли, Сергуня?
– Стрекава 151 , веселые. Ой, жалит! Кинь рукавицу.
Хохотнул, выбросил стрекаву наземь, швырнул ватаге
рыбину.
– Не соврал, борода. Худой товар, ребятушки. Оброк везете?
– Оброк, паря. Не вели рушить, батогами запорют. Тяглецы мы царевы.
– Так бы и сказывал, – улыбнулся Сергуня. – Мы-то думали, купчишки прут. Езжай с богом, подневольных не трогаем. В путь, веселые!
Ватага быстро снялась, будто ее и не было, а большак поднял с земли выбитое днище, заворчал незлобливо:
– Вот народ. Шастают по дорогам, прокудники.
Укрыл чан и вновь повел обоз вдоль глухого, дремучего бора.
К Сретенским воротам Скородома 1подъехали в полдень. С высокой, в два копья, башни на обозников, позевывая, глянул караульный стрелец в красном кафтане.
– Что за люд?
– С Ростова, служилый. Оброк па царев двор везем. Отворяй! – крикнул большак.
– Чего шумишь? Экой торопыга. Десятника нету, а без него впущать не велено. Жди.
Большак зло крутнул головой и потянулся за пазуху. Заворчал: – Лихоимцы. Кой раз езжу и все деньгу вымогают. Ну, Москва-матушка…
Васюта распрощался с обозниками на Никольской улице Китай-города.
– Спасибо за сопутье, мужики. Дай вам бог удачи. Может, когда и свидимся.
– И ты, смотри, не плошай, – хлопнул его по плечу большак. – Будешь у владыки, помолись за пас. Авось и упремудрит господь на путь добрый.
Мужики поехали к Красной площади, а Васюта неторопливо зашагал по Никольской. Улица шумная, нарядная. Васюта загляделся было на высокие боярские терема с узорными башнями и шатровыми навесами, но тотчас его сильно двинули в бок.
– Посторони, раззява!
Мимо проскочил чернявый коробейник в кумачовой рубахе. Васюта погрозил вслед кулаком, но тут его цепко ухватили за полу
– Бери, парень. Задарма отдам.
Васюта замотал головой и хотел было ступить в толпу, но сиделец держал крепко, не выпускал.
– Нешто по Москве в лаптях ходят? И всего-то восемь алтын.
Васюта глянул на свои чуни из пеньковых очесов и махнул рукой.
«Срамно в лаптях к патриарху. Старцы на одежу денег не жалели, велели казисто одеться», – подумал он, разматывая онучи.
Сапоги оказались в самую пору, а чуни он сунул в котому: сгодятся на обратный путь. Сиделец подтолкнул его в спину.
– Гуляй боярином… Налетай, православныя! Сапоги белыя, красныя, сафьянны-я-я!
Толпа оттеснила Васюту к деревянному рундуку 152 , за которым возвышался дебелый купчина, зазывая посадский люд к мехам бобровым. Обок с Васютой очутился скудо-рослый старичок в дерюжке.
– Облапушили тебя, молодший. Сапогам твоим красная цена пять алтын, – молвил он и тут же добавил, видя, что Васюта порывается шагнуть к сапожной лавке. – Напрасно, молодший, на всю Москву осмеют. Тут, брат, самому кумекать надо. А купец, что стрелец: оплошного ждет. Ты, знать, из деревеньки?
– Угадал, отец. Как прознал?
– Эва, – улыбнулся старичок. – Селян-то за версту видно. Вон как по теремам глазеешь. Впервой в Белокаменной?
– Впервой, – простодушно признался Васюта. – Лепота тут. И церква и хоромы дивные.
– Красна Москва-матушка, – кивнул старичок и повел рукой вправо. – То храмы монастыря Николы Старого. А хоромы да палаты каменны – царевых бояр. Зришь, чуден терем? Князя Ондрея Телятевского, а за им, поодаль – Трубецкого, Шереметева да Воротынского. Зело пригожи.
Мимо, расталкивая посадских, прошел высоченный мужик, оглашая торговые ряды звонким, задорным кличем:
– Сбитень 153 горяч! Вот сбитень, вот горячий – пьет приказный, пьет подьячий!
– Поговористый парень, – сказал Васюта.
– Этого знаю – провор! Железо ковать, девку целовать – везде поспеет. Тут иначе нельзя, на торгу деньга проказлива.
Старичок еще что-то промолвил, но толпа вдруг качнула Васюту к бревенчатой мостовой; над Никольской гулко пронеслось:
– Царев сродник едет!.. Боярин Годунов!
Стало тихо, будто глашатай кинул в толпу черную, скорбную весть. От Никольских ворот показались стремянные стрельцы в малиновых кафтанах; сидели на резвых конях молодцеватые, горделивые, помахивая плетками. Васюта сунулся было наперед – хотелось поближе посмотреть на ближнего царева боярина – но любопытствовал недолго: плечо ожгла стрелецкая плеть.