Иван Болотников
Шрифт:
– Всю жизнь из рук сохи не выпускал да так на ниве и преставился, голуба, – глухо промолвил белоголовый Акимыч.
– Исай – мужик был праведный. Себя в обиду не давал и умел за мир постоять, – тиская шапку в руках, произнес Пахом Аверьянов.
– От боярских неправд все скоро подохнем, братцы. Исай, почитай, за мир один отдувался. Всем скопом надо против боярщины подниматься, – веско проговорил Семейка Назарьев.
– Верно толкуешь, Семейка. Что ни год – то тяжелее хомут княжий. Мочи нет терпеть.
–
Убитая горем Прасковья, обхватив руками деревянный крест, припала к свежему земляному холмику и тихо рыдала. Седые пряди выбились из-под черного убруса.
Иванка застыл возле могилы в тягостном суровом молчании – угрюмый, насупленный, скорбный.
Возле княжьего гумна собрались мужики с подводами.
Калистрат Егорыч, распахнув на груди суконный опашень 132 , сказал миру:
– Повелел государь наш Андрей Андреевич хлебушек из амбаров выгружать и в Москву отправлять. Кладите на телеги по пять четей и езжайте в белокаменную с богом. Да топоры с собой прихватите, неровен час…
– Креста на тебе нет, Егорыч. Нам надо побитые хлеба согрести да цепами обмолотить. Хоть последние крохи с нивы собрать, – с возмущением перебил приказчика Семейка.
– Дело-то спешное у князя, сердешные. Ему хлебушек в Москве надобен.
– Князь может и обождать. У него жита и за десять лет всем селом не приесть, – поддержал Назарьева Иванка.
– Неча попусту языком болтать. Князю лучше знать, когда ему хлеб надобен. Загружайте подводы, мужики! – начал гневаться приказчик.
– Не повезем жито в Москву. Недосуг нам да и кони заморены. Хватит с нас жилы тянуть! – взорвался Семейка, наступая на приказчика.
– Заворачивайте, братцы, коней. Айда на свои загоны! А ты, приказчик, уходи подобру-поздорову! – выкрикнул Иванка.
Мокей, не дожидаясь решения Калистрата, ожег Семейку Назарьева кнутом и пошел на Болотникова. Иванка отшатнулся – кнут просвистел мимо. Мокей взмахнул в другой раз, но Болотников с такой силой двинул его кулаком, что челядинец рухнул наземь.
– Вяжите бунтовщиков! – тонко и визгливо прокричал Калистрат Егорыч своим дворовым холопам.
Но здесь приказчик переусердствовал. Его окрик еще более раскалил и без того обозленных крестьян.
– Бейте их, братцы! – взревел Семейка.
Разгневанные мужики метнулись навстречу холопам,
замахали кулаками, вымещая на челядинцах годами накопленную ярость. Особенно досталось Мокею. Поднявшись с земли, он выхватил было саблю, но Болотников успел ударить его в подбородок и вновь повергнуть наземь. Подняв саблю с земли, Иванка забросил ее в лопухи. Мокей с окровавленным лицом поднялся в третий раз, но тут со злобным
Иванка с кнутом надвинулся на бесновавшегося приказчика.
– Быть тебе на плахе, звереныш! – осатанело прохрипел Калистрат.
– Это тебе за батю, сатана! – вознегодовал Болотников и полоснул приказчика.
Калистрат растянулся возле телеги и на все село завизжал от страшной боли. Встать на ноги он так уже и не смог. Испуганно тряся жидкой рыжеватой бородой, на четвереньках пополз в сторону, с ужасом озираясь на разъяренных мужиков.
Мокей с трудом вырвался от селян и бросился наутек. За ним, трусливо втянув головы в плечи, покинули княжье гумно остальные дворовые люди.
Горячий, возбужденный Болотников взобрался на телегу. На него устремились десятки жгучих и отчаянных глаз. Закружилась голова, путались мысли, назойливые, вольные, дерзкие…
– Братцы! Всю жизнь мы на князя спину гнули. Хлеб, что лежит в амбарах, нашим соленым потом и кровью полит. В сусеках наши труды запрятаны… Князь на Москве еже день пиры задает. У него столы от снеди ломятся. А мы с голоду подыхаем. В амбарах наше жито. Грузите хлеб на подводы – и по избам!
– Верна, Иванка. Айда, мужики, к сусекам!
– Заберем наш хлебушек!
Глава 9 МАМОН И КСЕНИЯ
– Заждался я тебя, сердешный. Бунт в вотчине, – лежа на пуховиках, постанывая, промолвил приказчик.
– Что приключилось, Егорыч?
– Мужики отказались на княжий двор в Москву жито везти. Холопей избили, на меня крамольную руку подняли, а амбары с зерном пограбили и по своим избам хлеб растащили.
– Ну и дела, Егорыч, – изумленно ахнул пятидесятник. – Кто гиль на селе затеял?
– Поди, сам смутьянов ведаешь. Старшой-то подох намедни, так звереныш остался.
– Иванка Болотников?
– Он самый, Ерофеич. Кнутом меня ударил, сиволапый. А вместе с ним Семейка Назарьев горлопанил.
– Так-так, Егорыч.
Мамон, поглаживая бороду, прошелся по избе, не спрашивая хозяина, налил себе чарку вина из ендовки, выпил и присел на лавку.
– Ивашке теперь не жить, Егорыч. За ним не только бунт, но и другие грехи водятся. За такое воровство князь усмерть забьет.
Приказчик, недоумевая, поднял на пятидесятника голову.
– Не зря я по лесам три недели скитался. На днях семерых беглых мужиков изловил, а одного из ватажки
Федьки Берсеня. Спрос с него учинил. Поначалу молчал, а потом, когда огнем палить его начал, заговорил нищеброд. Поведал мне, что сундучок с грамотами Ивашка Болотников с Афонькой выкрали.
– А грамотки кабальные где? – встрепенулся приказчик.
– О грамотках беглому неведомо. Никак, наши смутьяны припрятали… Афонька вернулся в село?