Иван Болотников Кн.2
Шрифт:
— Поразмыслим, други, как дале идти. Орел свободен. Пройдем мимо, аль в город заглянем?
Голоса воевод разделились. Одни поспешали, на Москву, другим захотелось передохнуть и попировать в крепости. Особо настаивал на этом Федор Берсень:
— В Орле ныне великий праздник. Народ ждет нас. Негоже от хлеба-соли отказываться.
— Берсень дело толкует воевода, — поддержал Федьку Мирон Нагиба. — Ты ж самим царем Дмитрием в набольшие поставлен. Любо будет орлянам тебя встретить. Рать поустала, самая пора передохнуть.
Иван Исаевич глянул на Федьку и Мирона, хмыкнул. Не о рати у них
Поднялся Юшка Беззубцев:
— Не так уж рать и устала. Вспомните, как на Кромы шли? С ног валились. Ныне же идем спокойно, ни один ратник не жалобится. Мыслю, Орел пройти мимо. Крюк все же немалый. Зачем на застолицы дни терять?
Федька недовольно фыркнул. Вечно этот Беззубцев сунется, вечно поперек! Ужель и на сей раз Болотников прислушается к Юшке?.. А что же Нечайка Бобыль? Тьфу ты! И этот поспешает.
Совет раскололся. Взоры воевод устремились на Болотникова.
— Посидеть в Орле не худо бы. Добрая крепость присягнула Дмитрию. Ой, как пригорюнится Шубник. Он-то, поди, задержать нас Орлом мыслил, остановить, дабы с новыми силами собраться. Не выгорело, на-ко выкуси, Василий Иваныч! — Болотников с веселой насмешкой выкинул кукиш. — Ныне не остановишь. Но царь Василий не дурак. Чу, спешно новые полки подтягивает. Наверняка и к Волхову, и к Белеву стрельцов с дворянами пришлет. Города ж эти на нашем пути, их не миновать. Так что пиры закатывать недосуг, на Москве погуляем. Ныне каждый день дорог. На Болхов, воеводы!
Сказал как отрезал. Знали: спорить теперь напрасно, Болотников непреклонен. Молча разъехались по полкам. В шатре остался лишь один Федька. Мрачный, насупленный.
— Чего темней тучи?
Берсень исподлобья глянул на Болотникова, зло брякнул:
— Тяжко мне с тобой, Иван… Тяжко!
Улыбка сползла с лица Болотникова. Пристально посмотрел Федьке в глаза, покачал головой.
— Обидчив ты, Федор.
— Обидчив, Иван, обидчив! — запальчиво продолжал Берсень. — Зачем помыкаешь мной, зачем перед начальными срамишь? В Диком Поле я и дня сраму не ведал. А ныне? Что ни совет, то Берсень в дураках. Казаки смеются.
— Напрасно ты так, — с сожалением произнес Болотников. — На то он и совет, чтоб истину выявить.
— Истина твоя — Юшка Беззубцев. Мудре-ен советчик. Берсень же — не пришей кобыле хвост, глупендяй. Куды уж ему воевод наставлять, малоумку.
— Буде, буде, Федор! — строго оборвал Иван Исаевич. — Обидели девку красную, речей ее не послушали. А вспомни казачий круг! В каких драчках дела вершили? За сабли хватались, чтоб к истине-то прийти… На Юшку сердца не держи, он худого не скажет. Гордыню же свою, Федор, подале запрячь, на ней далеко не ускачешь. Славы твоей ни Юшка, ни кто другой не отымет.
— Отпусти меня, Иван… Из рати отпусти, — глухо вымолвил Берсень.
— Что? — меняясь в лице, переспросил Болотников.
Но Федька уже вышел из шатра. Болотников хотел остановить, окликнуть и все же сдержался, не дал волю гневу. Научился укрощать себя в турецкой неволе. Сколь раз
Иван Исаевич вышел из шатра. Рать давно уже спала, окутанная черным покрывалом августовской ночи. Улегся на траву, широко раскинул руки. По роще гулял теплый упругий ветер, заполняя ее тихим ласковым гулом.
Бесшумно вынырнул из тьмы стремянный, в руке — седою. Другого изголовья Болотников не терпит: казачья привычка.
— Кафтаном накрыть?
Иван Исаевич не отозвался, ни о чем не хотелось говорить в эту ночь. Полежать бы отрешенно, позабыв обо всем на свете, полежать тихо, умиротворенно. Ведь так редки безмятежные минуты! Как недостает их усталой, вечно терзающейся душе.
Смежил отяжелевшие веки, уходя в сладкое, легкое забытье… И вдруг, как стрела в сердце. Федька! Федька Берсень.
Сон начисто отлетел и вновь душу защемило, обдало недоброй смутной тревогой. Федька!.. Нет ближе, верней и надежней соратника… Сын крестьянский, страдник, атаман мужичьей ватаги. Не он ли укрывал беглых оратаев в лесных дебрях, не он ли громил боярские усадьбы, не он ли заронил в его душе смуту, прельщая волей? А мужичьи кабальные грамотки? Не с Федькой ли сжигали ненавистную кабалу на Матвеевой заимке? Не в Федькиной ли лесной землянке упрятались Василиса с Афоней Шмотком после бунта в селе Богородском?
Особо памятно Дикое Поле: воеводство Федьки в засечной крепости, ратоборство с ордынцами, степные походы…
Но с чего бы это вдруг Федька из рати уйти собрался? Какая блоха его укусила?
Думал, искал причину, покуда не всплыли Федькины слова:
«Не могу под уздой ходить. Тяжко мне под уздой!»
Молвил на победном кромском пиру, молвил с болью, с надрывом, даже кулаком по столу бухнул.
«О какой узде гутаришь?» — спросил тогда сидевший обок Нечайка Бобыль.
«Не понять тебе, — уклонился Берсень. — Давай-ка еще по чаре. Пей, Нечайка, заливай душу!»
Пил много, свирепо, с непонятным ожесточением, будто не победу обмывал, а заливал горькой тяжкую беду.
«Не могу под уздой ходить». Не тут ли истина? Такому, как Федька все узда — рать, советы. Большой воевода.
Пришедшее озарение болью отозвалось в сердце. Федьке не нужен Набольший, любой Набольший. Здесь, после Дикого Поля, после многолетнего атаманства, он стеснен, опутан, закован властью Набольшего, подавлен его волей.
«Но как же быть, друже? Ныне не до местничества, не в Боярской думе. Ныне на великое дело пошли, Русь подняли. Теперь лишь единение крепить, в кулак сойтись. Нечайке, Мирону, Юшке, Рязанцу, Аничкину… Без могучего кулака бояр не свалить. Худо биться порознь. Одной рукой и узла не свяжешь… Нет, Федька, не время славой считаться. Хочешь не хочешь, а надо в одной упряжке идти. Всем — и воеводам, и мужикам.