Иван Болотников Кн.2
Шрифт:
Соцкие в суматохе разбивали ополченцев на полки. Но казаки все ближе, все злей и яростней их воинственный клич:
— Ги, ги! Ги-и-и!
Впереди донцов на вороном коне мчался могутный Нечайка. Горели глаза, развевались русые кудри Из-под черной трухменки; когда до вражьего войска оставалось не более трети поприща [41] , он гаркнул:
— Обходи бар, донцы!
Казаки только того и ждали — вмиг рассыпались и охватили рать двумя крыльями.
Сшиблись!
41
Поприще —
Зазвенела сталь, посыпались искры, полилась кровь…
Пешая рать Болотникова нетерпеливо ожидала появления Нечайки. То был утомительный, беспокойный час!
Афоня Шмоток, поглядывая из чащи на вражий стан, бормотал заговор:
Срываю три былинки: белая, черная, красная. Красную былинку метать буду за Окиян-море, на остров Буян, под меч-Кладенец; черную — покачу под черного ворона, того ворона, что свил гнездо на семи дубах, а в гнезде лежит уздечка бранная с коня богатырского; белую былинку заткну за пояс узорчатый, а в поясе узорчатом зашит, завит колчан с каленой стрелой. Красная былинка достанет Ивану Исаевичу меч-Кладенец, черная — уздечку бранную, белая — откроет колчан с каленой стрелой. С тем мечом-Кладенцом выйдет воевода на рать злу боярскую, с той уздечкой обротает коня ярого, с тем колчаном, с каленой стрелой одолеет силу вражью…
— Ты че губами шлепаешь? — подтолкнул Шмотка Устим Секира.
— Не встревай! — огрызнулся Шмоток. Знал: помеха при заклинании — худая примета. — Все дело спортишь, дуросвят.
Стремянный, посмеиваясь, отошел к Болотникову. У Ивана Исаевича напряженное лицо.
«Что ж с Нечайкой? Ужель в болотах застрял? Ежели так — все мои помыслы псу под хвост… Федор первым не выдержит. Полезет напролом и угодит под пушки. Потом ввяжется Юшка Беззубцев. И ему придется туго…»
— Глянь, Иван Исаевич!.. Скачут! — воскликнул Секира.
Болотников, приложив к челу ладонь козырьком, посмотрел на дорогу.
— Скачут, да не те… То не Бобыль.
Всадники неслись бешено, во всю прыть, и что-то отчаянно кричали; за ними показались новые вершники.
Лицо Болотникова посветлело.
— Нечайка!
К Кромам отступали остатки морозовской рати. Казачья лавина, сметая врага, приближалась к стану Трубецкого.
— Ну, слава богу! — размашисто перекрестился Болотников. — Скоро, други, и наш черед.
К шатру Трубецкого примчал всадник на взмыленном коне.
— Беда, воевода! Морозов разбит.
— Кем разбит? Откуда! — встрепенулся Юрий Никитич.
— Карачевскими ворами. Те сустречь Морозову выступили. Служилые казаки. Почитй, всю рать положили. Ныне на Кромы прут!
— Какие казаки? Чушь! В Карачеве и двух сотен служилых не наберется. А тут много ли?
— Тыщи с три, воевода.
Трубецкой тому немало подивился. Откуда свалилось казачье войско? Уж не с Брянска ли набежали? Там еще в мае от царя отложились.
Но дивило Трубецкого и другое. Как могли бунтовщики напасть на его стан с сорокатысячным войском? Дерзость неслыханная!
Застучали барабаны, заиграли рожки, запели
По телу Ивана Исаевича пробежал легкий озноб. Вот он, решающий час! Сколь дней и ночей думал о нем, сколь готовился к сече!
На стены крепости высыпал весь город. Взоры кромцев обращены на полунощь. Что там? Кто пришел на подмогу?
Болотникову хорошо виден воеводский шатер Михайлы Нагого; воевода, закованный в латы, сидит на белом коне. Ни одна сотня не выслана к стану Трубецкого.
«Кромцев пасется, — подумал Иван Исаевич. — Нельзя боярину оставлять крепость. Кромцы ударят в спину».
Дружина Нечайки вклинилась в рать Трубецкого. Казаки давили конями, рубили саблями, разили из пистолей и самопалов.
— Гарно бьются, — крутил длинный смоляной ус Устам Секира.
— Так их, Нечаюшка; Колошмать неправедников! — восклицал Афоня.
— Увязли… Теперь тяжко будет, — посуровел Болотников.
Нечайке и в самом деле было тяжко: враг наседал со всех сторон. Закричал:
— Сбивайтесь в кулак, донцы! Крепись, хлопцы!
Сбились в ежа, ощетинились копьями, но многотысячная вражья рать сдавила клещами. Наседая на казаков, дворяне орали:
— Попались, гультяи!
— Кишки выдавим, крамольники!
Нечайка, рубя врага направо и налево восклицал:
— Не бывать тому, сучьи дети! А ну, получай!
Прикрываясь щитом, могуче взмахнул саблей и развалил дворянина до пояса. Быстро глянул на закат [42] , повеселел.,
— Юшка выступил, хлопцы! Гайда, донцы!
— Гайда!
Трубецкой обомлел: с заката надвигалась новая конная рать. Окстился. Уж не дьявольское ли наважденье? Святые угодники! Да левей же стана болото на болоте. Как смогли воры зыбуны пройти?!
42
Закат — запад.
Однако мешкал недолго. Выставил перед казачьей лавиной пешую рать со щитами и копьями. Сотни сомкнулись рядами. Вперед же вымахнули налегке конные лучники. «Ловок Юрий Никитич! Бывал в сечах. Запросто Трубецкого не осилишь. Да вон и тяжелые самострелы подтянул. Ловок! — мысленно похвалил царского воеводу Болотников. Юшка Беззубцев не дрогнул. Привстав на стремена, гаркнул:
— Сомнем ворога, казаки! Впере-е-д!
Навстречу повольникам полетели длинные красные стрелы. Десятки казаков и коней были убиты. Одна из стрел смахнула с Юшкиной головы трухменку, но из оскаленного рта хриплый, неустрашимый клич:
— Впере-е-ед!
Лучники, опустошив меховые колчаны, спрятались за пеших ратников; те опустились на колени, заслонились щитами, высунули копья.
Казачьи сотни, напоровшись на железный заслон, остановились. Падали наземь кони, всадники.
Князь Трубецкой, взирая на битву с невысокого холма, довольно огладил бороду.
— Это вам не купчишек зорить, разбойники!
Кивнул тысяцким:
— Как токмо воры отступят, давите конницей.
Но казаки не отступили; во вражьем заслоне удалось прорубить окно.