Иуда
Шрифт:
* * *
Когда они приблизились, Учитель подошел к Ионафану и, посмотрев на него так, как он только один может, умеет смотреть, сказал: "Следуй за мной".
Ионафан весь просветлел от радости, сразу затопившей его горе. Он наклонился и поцеловал у Учителя край одежды. "Господи, позволь мне прежде пойти и похоронить отца моего". Но Учитель отвечал спокойно и властно: "Иди за мной и предоставь мертвым погребать своих мертвецов". На мгновенье словно складки какой-то борьбы и усилия легли на лицо Ионафана... На лицах тех, кто был около Учителя, Иуда часто видел эту складку. Иногда она не сходила много дней, изменяя лицо человека.
Но Ионафан колебался недолго. Через минуту он присоединился к их толпе и шел с ними дальше... А за спиной раздавались жалобные погребальные причитания над мертвым отцом, оставленным сыном.
* * *
Он вспоминает случай с другим юношей, с тем богатым, который приехал к Учителю и привез с собой, кажется, целый караван сокровищ. Он лежал у ног Учителя и спрашивал его о путях жизни вечной. Но Учитель отвечал на этот раз простой ссылкой на закон Моисеев. А когда юноша, волнуясь и почти плача, говорил, что это он знает с юности и ищет чего-то другого, более высокого и совершенного, глаза Учителя стали особенно ласковыми и любящими. Он молчал. Он как будто задерживал ответ, точно готовился сказать что-то, от чего вопрошающему будет очень больно и медлил причинить эту боль. "Одного тебе недостает: пойди, все, что имеешь, продай и раздай нищим и будешь иметь сокровище на небесах. И приходи, последуй за мной, взяв крест свой".
Так, наконец, отвечал он. И все сразу тогда поняли ответ. Всем было ясно, что юноша не пожалеет своих сокровищ. Конечно, щедрой рукой готов он раздавать нищим и бедным. Но Учитель сказал: "Все".
Это значит: завтра же он должен сбросить с себя богатые одежды и надеть такой же, как на них, голубой и простой хитон, оставить свой дом и с посохом переходить из города в город, стать бездомным и нищим, питаться подаяниями и получать кров по милости... Все... И это "все" была его жизнь, кровь его предков и его собственная еще кипящая юношеская кровь. И он стоял перед Учителем бледный, со знакомой Иуде складкой на лице. А потом, не говоря ни слова, повернулся и пошел прочь. Все были охвачены ужасом. А Учитель смотрел вслед уходящему долгим и грустным взором.
* * *
Они шли по дороге: Учитель и ближайшие ученики. На краю дороги, в нескольких шагах, стоял маленький домик. На пороге сидел еще не старый чернобородый еврей, занятый каким-то ремеслом. Рядом высокая смуглая женщина с обнаженными выше локтей руками склонилась над скамьей, где были разложены овощи. А на дороге пред ними на желтом песке маленький ребенок, девочка с длинными вьющимися волосами, играла, перебирая камешки.
Учитель шел впереди и почти поравнялся с нею. Тогда она, поднявшись на маленькие, еще нетвердо ступающие ножки, побежала к нему навстречу, показывая ему свои камешки и что-то доверчиво рассказывая.
Учитель остановился и низко наклонился к девочке. Его лицо было нежно, но он не улыбался. И тем удивительнее была эта внимательная серьезность, с которой этот взрослый Человек, этот великий Человек, тот, кто говорил о себе Сын Божий, "от начала Сущий", приклонился почти до земли, чтобы лучше расслышать и понять лепет этого тянущегося к нему ребенка.
Потом они
И совсем странная мысль, необычайная, мелькнула в сознании Иуды. А ведь вот у него, у Учителя, никогда не будет своих детей. Вот так будет ходить и ласкать тех, кого принесут к нему, или кто прибежит к его коленям. Но ведь для него дети - его дети, и все дети его - Отца Небесного...
Ну, вот и у Иуды, Иуды тоже не будет детей... Почему? Ведь Учитель не запрещает иметь их? Не он ли так нежен с ними? И не начал ли он своего служения с посещения брака там, в Кане? И так часто бывает он в тихих семьях, принимающих его так радушно. Иуда не слышал от него запрещения и даже не говорил с ним об этом...
Но в самом деле, может ли Иуда думать о семье, когда у него нет и не будет крова, когда впереди постоянное странствование с Учителем, следование за ним, наполняющее всю жизнь и отнимающее все силы. И как согласовать надежды о маленьком семейном угле и об его уюте с участием в великом Божественном и грозящем такими опасностями служении? Вот Симон женат, но не живет ли он как оставивший жену?
Но откуда эти вопросы? Откуда эти мысли? Проклятый Бен-Акиба! Разве не счастлив Иуда? Разве не ощущает он величайшей радости освобождения от маленьких, но вяжущих земных пут и разве не обладает вместе с Учителем и Отцом Небесным всей полнотой дарованного ему их любовью мироздания?
Отчего же вдруг при виде этого маленького человеческого, может быть слишком человеческого счастья, острие какой-то непреодолимой тоски проникло ему в сердце. Точно пахнуло на него чем-то далеким, унесенным из детства и захотелось уюта и какого-то иного тепла, иной ласки, иного покоя, не того, который обещает Учитель.
Они шли дальше, а Иуда все еще оборачивался и смотрел на удаляющийся домик, улыбающуюся женщину, что-то говорившего отца и смеющегося ребенка.
Потом Учитель говорил с фарисеями о браке. Они спрашивали его о разводе, и он отвечал: "Что Бог сочетал, того человек да не разлучает...", "...кто разведется с женою своею и женится на другой, тот прелюбодействует от нее; а если жена разведется с мужем своим и выйдет за другого, прелюбодействует..."
Фарисеи ушли, но ученики ужаснулись его ответу. Он показался им противным не только прошлому, освященному веками, мудростью и верою, но и самой человеческой природе. Ни у их отцов, ни у учителей, ни у языческих мудрецов не существовало такого обычая. Казалось, муж и жена спаивались оковами, врезающимися в живое тело, и на них ложилась тяжесть, непосильная для человеческих плеч. Самое сладкое сделалось горьким, и самое манящее страшным.
И кто-то из учеников произнес невольно: "Если такова обязанность человека к жене, то лучше и не жениться..."
А Учитель отвечал: "Не все вмещают слово это, но кому дано. Ибо есть скопцы, которые из чрева матернего родились так, а есть скопцы, которые оскоплены от людей. И есть скопцы, которые сами сделали себя скопцами для Царствия Небесного. Кто может вместить, да вместит..."
И слова эти показались тогда странной загадкой. К кому относится это "может вместить"? К тому ли, кто примет на себя бремя брака, какой он, Учитель, признавал единственно возможным и благословенным от Бога, или другим, к этим "скопцам" ради Царствия Небесного?