Итоги № 44 (2011)
Шрифт:
Наболел вопрос и с прокатной системой. Тут все четко, как в формуле. Недоверие к слову в театре растет, требования к визуальному эффекту повышаются, оперно-балетное производство дорожает. Соответственно, ради экономической целесообразности во всем мире спектакли идут блоками: 10—12 показов — и в запасники, потом следующий. Так экономятся силы театра и повышается качество спектаклей. К слову сказать, свои премьеры Большой уже несколько лет выпускает по этому принципу. Но в текущей афише еще бывает, что в течение трех дней играют три радикально разных спектакля, энергия распыляется, особого коммерческого смысла в таком разнообразии меню нет. Система блоков позволяет также лучше организовать занятость артистов, ныне не представляющих себя в крепостной зависимости от театра, будь он и Большой.
От партера до буфета
Везде, во всем мире театрам позволительно — и они не брезгуют — зарабатывать на себе. И в «Ковент-Гардене», и в «Ла Скала», и в Венской опере есть напичканные сувенирной продукцией лавочки,
Хорошо бы Большому расстаться еще и со снобизмом. Ведь были времена, когда в театре верили, что ему не нужен пиар, поскольку «к нам и так придут». За время вынужденного изгнания выяснилось, что театр себе льстил. Нынешний зритель действительно выбирает между спектаклем и рестораном, так что даже Большому театру, несмотря на былое величие, пора печься о дружественном медиаокружении. Чтоб не пропасть поодиночке, культурная корпорация должна работать в унисон. Похоже, Большой это понимает: например, он стал сотрудничать с каналом «Культура» в проекте оперного телеконкурса. С одной стороны, театр решает собственные проблемы, вбрасывая в медиапространство имена своих солистов и звезд, но в действительности делает популярной старушку оперу. Кстати, хороший пример того, как просветительский проект может быть коммерчески успешным.
Анатолий Иксанов и его команда с радостью повторяют, что теперь театр получит современную пропорцию внутренней и зрительской площадей — четыре к одному. Про удобство для работников и для зрителей все понятно. Важно обратить внимание на то, что это уравнение способно перевернуть художественную политику театра. Сейчас появился камерный зал — значит, театр сможет устраивать рециталы, чтобы соответствовать своему уровню, а не просить, как это было раньше, у филармонии абонемент. Останется в ведении театра Новая сцена, что служила пристанищем все шесть лет, — там теперь будут идти спектакли малого и среднего формата, которым историческая сцена либо великовата, либо слишком классична. Сюда впредь заказан путь любителям бородатого «Бориса Годунова», зато приветствуются поклонники «Светлого ручья» и интеллектуальных одноактных спектаклей.
Историческая сцена, само собой, теперь будет главной площадкой. Дотянет ли ее акустика до уровня «Карнеги-холла» или «Музикферайна», будет ясно только в процессе. Но уже известно, что к открытию театр покажет «Руслана и Людмилу» Глинки в постановке Дмитрия Чернякова. «Наше все», первый композитор России Михаил Иванович написал только две оперы, и эта — единственная альтернатива верноподданнической «Жизни за царя», так что интрига есть. До конца сезона публике обещаны любимый Европой «Кавалер розы» Рихарда Штрауса, никогда не ставившийся в России, загадочная «Чародейка» Чайковского в опере и не бог весть какая новость, а все же полный комплект «Драгоценностей» Баланчина в балете. Уже на следующий сезон, хотя данные еще не обнародованы, запланирован грандиозный каскад балетов Стравинского — любимого в мире и полуизвестного у нас. Если все это удастся сделать, наш национальный бренд имеет все шансы превратиться в транснациональный — Мade in Bolshoi.
Словом, возвращаясь в свой новый старый дом, Большой должен распрощаться со своими фобиями, мифами и скелетами в шкафу. И начать делать новый театр — рациональный, умный, открытый, способный влюбить в себя целый мир.
Лейла Гучмазова
Укротитель Дракона / Искусство и культура / Спецпроект
— Как вам удалось, Марк Анатольевич, столько лет скользить по грани и не свернуть шею?
— Недоработка советской системы! Не так давно ушедший из жизни Виталий Вульф, который знал все и обо всех, рассказывал мне собственную версию событий. После того как в Театре сатиры под запрет попали мои первые самостоятельные спектакли на профессиональной сцене — «Доходное место» и «Банкет», третий прокол мог оказаться роковым. Андрей Гончаров пригласил меня в Театр имени Маяковского, которым уже руководил. Решили ставить «Разгром» Фадеева, но и эта работа оказалась под угрозой закрытия. Начальству не понравилось, что партизанским отрядом командует человек по фамилии Левинсон, а играет его артист Джигарханян. И тут вмешалось провидение. Великая актриса Ангелина Степанова мирно беседовала по телефону с подругой, не менее прославленной Марией Бабановой, разговор плавно катил к финалу, когда вдова Фадеева Ангелина Иосифовна между делом поинтересовалась: «Что у вас новенького?» Служившая с 1927 года в Театре Маяковского Мария Ивановна ответила: «Да вот пришел хороший мальчик, репетировал «Разгром» твоего Саши. Получилось складно, но спектакль, кажется, зарубят, комиссия его не принимает». Степанова возмутилась: «Кто посмел поднять руку на роман председателя Союза писателей СССР?!» Ангелина Иосифовна по стоявшей у нее дома вертушке позвонила могущественному человеку, секретарю ЦК партии по идеологии Суслову и пригласила того в театр. Михаил Андреевич пришел. Поскольку мои умственные способности всегда отставали от завышенных эстетических потребностей, я обратил внимание, что высокий чиновник обут в калоши, которые тогда никто уже не носил. Это обстоятельство сильно меня позабавило, хотя на самом деле думать следовало не о гардеробе гостя, а что от его слов зависит мое будущее. Суслов смирно сидел в ложе, а в конце спектакля встал и громко зааплодировал. Через день «Правда» опубликовала восторженную рецензию об идейно-политическом успехе театра и молодого режиссера Захарова. Так чаша весов качнулась в мою пользу. Хотя многократно случались откаты и в обратную сторону. «Доходное место» запретила министр культуры Фурцева, но к тому моменту спектакль сыграли сорок раз, он успел обрасти легендами. Олег Ефремов сказал мне: «Не расстраивайся, старик! Благодаря скандалу о тебе узнала театральная Москва!» Нет, я не в обиде на Екатерину Алексеевну. Гораздо больше мешали и вредили другие. Был в Главлите полковник Иванов. Одиозная личность! Он регулярно названивал в управление культуры МГК КПСС Валерию Шадрину, который сейчас руководит Международным фестивалем имени Чехова, и требовал, чтобы тот нашел на меня управу. «Солженицына из страны выслали, Любимова гражданства лишили, а с Захаровым справиться не можете! Пожестче с ним, пожестче! Нечего миндальничать!» — инструктировал Иванов. Шадрин говорил цензору в погонах что-то такое успокоительное, но окончательно меня не душил и даже разрешил сыграть «Трех девушек в голубом». Правда, лишь спустя четыре года после начала репетиций спектакля…
— Вы допускали вариант, при котором придется уехать из СССР, жить за кордоном?
— Нет. Никогда! Даже если бы блестяще владел иностранным языком, вряд ли смог бы адаптироваться где-нибудь, кроме России. Что бы делал там? Русское присутствие в западном кинематографе и театральной режиссуре улавливается с трудом. Прорваться удавалось единицам, да и то лишь на короткий срок, потом следовало неизбежное возвращение домой.
— Разве здесь вы не находились во внутренней эмиграции, Марк Анатольевич?