Итоги № 41 (2012)

Итоги Итоги Журнал

Так вот, все архивы передо мной были, естественно, открыты. Лишь с одним ограничением. Мне сказали в ЦК КПСС: «Ни в коем случае не привлекайте к работе никого из нашего военно-промышленного комплекса. Работайте тайно!» Так как я был обозревателем «Правды» по науке, мне все оказалось весьма просто. Журналистская известность и удостоверение главной партийной газеты открывали любые двери. Даже цензура не очень-то и придиралась.

— Но для такой работы в советскую эпоху была необходима, как я понимаю, особая форма секретности, допуска к закрытой информации…

— Когда я только начинал карьеру журналиста, у

меня уже была первая форма допуска, что в нашем профессиональном цехе считалось редкостью. Дело в том, что после окончания института я работал в одном хорошем, как тогда говорили, «почтовом ящике» — закрытом научно-исследовательском центре. Моим научным руководителем был Николай Доллежаль, специалист по атомным реакторам всех типов. Время начиналось такое — как писал Борис Слуцкий: «Что-то физики в почете. / Что-то лирики в загоне». Я же был и физиком, и лириком. Продолжая мою работу на закрытом предприятии, я печатался в «Юности», «Комсомольской правде», «Московском комсомольце»…

И вдруг меня вызывают в московский горком КПСС. Оказывается, на самом высоком уровне — в Политбюро ЦК КПСС и Совете министров СССР — принято решение подобрать ребятишек, которые были бы профессиональными технарями и при этом умели бы писать. Шла подготовка к запуску в космос первого человека, и «в инстанциях» было решено сформировать касту особо доверенных научных журналистов. Нас собрали человек пятнадцать и отобрали только пятерых. Все инженеры: Ярослав Голованов из МВТУ, Борис Коновалов из Физтеха, геохимик Дмитрий Биленкин, военный инженер Михаил Ребров…

Я пришел к академику Доллежалю и сказал, что ухожу на некоторое время в газету — в «Комсомольскую правду» — пописать немножко. Он нахмурился: «Тут один в 46-м году сказал, что пойдет поиграть немножко в шахматы. Но так и не вернулся…» Это был будущий гроссмейстер Ефим Геллер. «Ты тоже не вернешься», — отрезал Доллежаль. Он оказался прав, журналистика сделалась моей основной и любимой профессией. А покорение космоса стало в дальнейшем одной из моих ведущих тем.

— Вернемся к первому спутнику…

— Историей его появления я серьезно занялся, работая над книгой Брежнева. После запуска много чего превратилось в легенду. Например, везде пишут, что непосредственно перед стартом на космодроме появился горнист и протрубил… Классика романтизма — все как в кино. Горнист же, надо сказать, и на самом деле был. Но вовсе не возвещал миру о рождении спутника. Все было гораздо тривиальнее: солдатам требовалось немедленно выйти за пределы пусковой зоны. Другого вида связи, кроме горна, не было. Раз звучит труба — все срочно сматывайтесь!.. Но жест и факт красивые.

Отцом первого искусственного спутника принято считать Сергея Павловича Королева. Действительно, именно он его сделал. Но этот шарик — как это ни покажется сегодня сенсационным — никому не был нужен. Целью запуска была проверка ракеты, которая создавалась для термоядерной боеголовки.

— Зачем же тогда Королев начал этот шарик делать?

— Инициатором его создания был Мстислав Всеволодович Келдыш, крупнейший ученый двадцатого столетия. Он еще в 1946 году рассчитал орбиту первого искусственного спутника Земли. Когда я начал раскапывать эту историю, встретился с Келдышем, и он сказал: «Я уже в 40-е годы осознавал, что спутник откроет для человечества новую эпоху, но мало кто меня понимал». Сталин, например, никак не понимал. Он, так же как и Берия, не верил в ракеты, и космос его не интересовал.

Что такое немецкие ФАУ-2, которые летают всего на 300 километров, когда надо бросать бомбу на Америку?.. А вот Келдыш, как никто другой, умел заглядывать вперед. Все развитие отечественной космонавтики связано с идеями, проектами и программами, которые Келдыш лично курировал и продвигал. У него была своеобразная манера общения с коллегами, он мог сказать молодым ученым: «Ребята, вы же умеете фантазировать. Придумайте и сделайте такое, что никак нельзя сделать!..»

В середине 50-х Келдыш собрал в Академии наук СССР ученых и попросил каждого из них письменно дать заключение, что он думает о перспективах завоевания космоса. Чрезвычайно интересно ознакомиться с тем, что ответили Келдышу тогдашние столпы отечественной науки. Например, Петр Леонидович Капица написал в таком стиле: «Не думаю, что исследование космоса возможно, но, если это получится, будет великолепно…» А Сергей Николаевич Вернов, другой крупнейший физик, написал, что хотел бы изучать околоземное пространство и физические явления в нем. Когда же запустили первые спутники и получили подтверждение существования радиационных поясов Земли, Вернов не поверил — так все произошло неожиданно…

В начале 50-х у Советского Союза появилась ядерная бомба, и встал вопрос об изготовлении ракеты под так называемую слойку (ядерное устройство напоминало по своей структуре слоеный пирог) Сахарова. Все понимали, что такая ракета, рассчитанная как минимум на подъем веса в пять тонн, должна обладать возможностью достигать территории США. На это и были брошены все лучшие научные силы страны. Кириллу Ивановичу Щёлкину, правой руке академика Харитона и другу Курчатова, было поручено поставить бомбу на ракету. Он приезжает к Королеву в подмосковные Подлипки — сейчас это город Королев — и прямиком говорит главному конструктору: «Я заряд на твою ракету не поставлю. Твоя ракета не обеспечивает ни безопасности, ни надежности».

А дело было вот в чем. Щёлкин, один из великих атомщиков, узнал, что система управления королевской ракеты одноканальная, а не двухканальная, как у ядерного заряда. Королев в крик: мол, не атомщикам учить ракетчиков!.. Сергея Павловича можно было понять: он обещал Хрущеву сдать ракету до конца года, и вот теперь все откладывалось. Но Щёлкин настоял на своем, и Королеву пришлось делать двухканальную систему управления. Позднее Сергей Павлович скажет Кириллу Ивановичу великое спасибо: с усовершенствованной системой управления ракеты стали летать надежнее и точнее. Как потом будет вспоминать сам Щёлкин, «американцы в то время до этого не доперли. Их ракеты стали чаще падать, чем королевские…».

— Неужто наши ракеты всегда летали точно до цели?..

— Конечно, не всегда. Чего только не бывало!.. Ведь испытывали их весьма своеобразно. Загружали чугунными болванками и бросали в Тихий океан. И тут одна из наших болвашек грохнулась на территорию США. И куда! На сельскохозяйственную ферму! Фермер возьми и предъяви иск на несколько тысяч долларов Национальному консультативному комитету по воздухоплаванию — предшественнику НАСА — за повреждение его урожая. Американцы передают этот счет нам. Но Анатолий Благонравов, выездной ученый-механик, считавшийся за рубежом главным советским космическим представителем, предпочел отнекаться: «Это не наша болванка». Американцы чуть со смеху не умерли: «Ваша, ваша… Чугун столь низкого качества в Штатах не выпускается — только в Советском Союзе».