Итоги № 25 (2013)
Шрифт:
— Понятия «вера», «надежда», «любовь» — ключевые в христианской традиции. А в России это издревле три очень популярных женских имени. Вы изменили традиционный порядок триады, у вас это «Любовь», «Вера», «Надежда». Инверсия имела для вас особый смысл?
— Я отталкивался от логики самих историй. Сами эти понятия переплетаются. Любви без надежды не бывает, человек надеется, потому что верит, ну и так далее. И все же любовь это самое важное, поэтому я с нее начал. Вы, конечно же, помните библейское послание (Зайдль имел в виду, очевидно, это: «А теперь пребывают сии три: вера, надежда, любовь; но любовь из них больше». Из первого послания к Коринфянам святого апостола Павла. — «Итоги»).
— В поэме Джона Мильтона «Потерянный рай» Адам и Ева, отягощенные грехопадением, покидают
— Да. Мы ищем рай, но все терпим неудачу.
— Я посмотрел третью часть, «Надежда», и отметил для себя, что она менее шоковая, чем две предыдущие. Мужчина зрелых лет борется с плотским искушением, когда ему на шею вешается юная толстушка Мелани. Доктор побеждает соблазн, не становясь педофилом. Может, в этом-то и кроется надежда, вынесенная в название?
— Нет, не в этом (смеется). Я с одинаковой нежностью и сочувствием отношусь ко всем трем героиням трилогии. Вы правы, последняя новелла менее провокативна и более деликатна. Я руководствовался тем, что показываю жизнь подростков. Понимаю, что многих зрителей, всегда ожидающих от меня чего-то эдакого, отсутствие откровенных сцен может даже разочаровать.
— Зато таких сцен вдоволь в первых двух частях. Как и в других ваших фильмах, вы демонстрируете наготу и интимные отношения предельно откровенно. Зачем?
— Нашу жизнь заполняют фальшивые, искаженные образы человеческого тела. Их нам преподносят пресса и телевидение, выдавая за норму. Но это все выхолощенные фантомы, имеющие очень отдаленное отношение к реальности. Посмотрите на себя в зеркало, вглядитесь в толпу людей на улице, в метро, и вы увидите настоящий образ человека. Что касается секса, то в реальной жизни он вовсе не гламурен, а физиологичен, некрасив, циничен, а часто просто смешон.
— Давно замечено, что ваши фильмы открыты для самых разных прочтений. Один немецкий критик придумал такую интерпретацию «Надежды». Мелани — принцесса, заточенная в башне замка, спортинструктор лагеря — огр, дама-диетолог — злая ведьма, а доктор — волшебный принц, который преображается в вервольфа. Вам близка такая версия?
— (Смеется.) Это только одна из возможных интерпретаций. Каждый волен видеть все по-своему. Для этого я и снимаю кино.
— О вашем кастинге ходят легенды. Говорят, вы намеренно сталкиваете в одном кадре актеров и непрофессионалов и заставляете и тех и других импровизировать по ходу съемки...
— Когда смешиваются две реальности, это создает удивительную энергетику. Бросив актера в среду обычных людей, ты провоцируешь вещи, которые невозможно прогнозировать. Терезу в первом фильме играет актриса Маргарет Тизель, а вот на роли пляжных жиголо профессиональных актеров брать было никак нельзя. Они бы разрушили ощущение реальности. Поэтому мы долго искали в Кении подходящих beach boys. Я репетировал со множеством кандидатов, пока не остановился на тех, кого вы видите в фильме. По такому же принципу я работал и во втором фильме, «Вера», где Анну Марию играет актриса Мария Хофштеттер, а те, кого она пытается обратить в веру, это обычные люди с улицы. Что касается «Надежды», то два года мы искали ребят по диетическим лагерям Австрии и Германии. Ездили по школам, давали объявления в местных газетах. На мой взгляд, и исполнительница роли Мелани, и другие отобранные нами ребята безупречно аутентичны. В наших сценариях никогда не прописаны диалоги. Актеры приходят на съемочную площадку, не зная, какой эпизод будет сниматься. Специально держу их в неведении. И всегда прошу актеров импровизировать на съемочной площадке.
— Ваш оператор Эд Лахман снимает в основном на средних планах. При этом каждый кадр выстраивается тщательно, как некая архитектурная композиция. Это его почерк или вы так задумали?
— С Лахманом мы познакомились много лет назад в Вене. Я предложил ему снять для меня «Импорт-экспорт». А теперь вот и трилогию. Хотя он американец, но имеет вкус к европейской киноэстетике, интересно работал с Вимом Вендерсом и Вернером Херцогом. С самого начала своей кинокарьеры я использовал два принципиально разных съемочных приема. Первый — документальный, когда камера ищет фактуру и ритм жизни, ее натуральную вибрацию.
— Австрия и австрийцы, скажем так, не очень симпатично выглядят в ваших фильмах. Почему вы столь критичны к вашей родине?
— То, что я показываю, характерно для многих стран, будь то Австрия или Австралия. Кризис охватил весь западный мир — это касается и отношений между человеком и религией, и отношения человека к своему телу.
— Работа в кино для вас — рай или ад?
— (После паузы.) Рай (смеется). Точнее, так: очень часто — ад, только изредка — рай.
Нью-Йорк
Все из ничего / Искусство и культура / Художественный дневник / Выставки
Все из ничего
/ Искусство и культура / Художественный дневник / Выставки
Выставки «Черный котел» и «Кунсткамера Яна Шванкмайера» открылись в Центре современной культуры «Гараж»
Всем любителям парадоксов и абсурда, непонятных предметов, пластилиновых мультфильмов и странных сновидений стоит прийти сюда. Посмотреть на стулья с крыльями, посидеть на пуфиках в виде огромной яичницы и попытаться разглядеть мысль в глиняных слепках сложной формы... Сразу две сюрреалистичные выставки расположились в «Гараже» под одной крышей, не конкурируя. Создатели экспонирующихся произведений — представители разных поколений и разных школ, но провокативность работ стала объединяющей: они могут одновременно отталкивать и привлекать, раздражать и восхищать.
Культовый чешский режиссер, сценограф и художник Ян Шванкмайер представляет ретроспекцию: скульптура и графика, коллаж и «поэзия жеста». Над экспонатами большая надпись: «Нужно трогать». Автор объясняет: эти глиняные слепки — чувства и ощущения, они объединены в «тактильную поэму», прочесть которую можно только руками. Одна из «глав», например, называется «Что есть сострадание», но догадаться об этом можно, пожалуй, только если ты и есть Шванкмайер. Автор, конечно, как и всякий сюрреалист, склонен околпачивать почтенную публику, а она обманываться рада. Он знатный кукловод, зритель в его руках — всегда марионетка, которая вынуждена наблюдать за тем, как Карабас оживляет неодушевленные предметы и нарушает законы реальности. Сначала в кино, потом в стенах мировых музеев. Впрочем, даже если не видеть ни одной из кинематографических работ Шванкмайера, выставка производит впечатление, как любая кунсткамера: вроде бы и странно, и иногда страшно, а все равно смотрим. Автор, хоть и живой классик, являет пример свежего взгляда на мир и свободы от разного рода социальных договоров. Его работы — никогда про мораль и «высокое», но всегда про удовольствия, фантазии и запретные темы.
Молодая шведская художница Натали Юрберг, представленная на выставке «Черный котел», кажется в некотором роде ученицей Шванкмайера, потому что тоже снимает эксцентричные фильмы и разыгрывает в них абсурдные истории. Выставку она сделала в соавторстве с музыкантом Хансом Бергом — он написал электронную музыку, которая должна погружать зрителя в гипнотическое состояние. «Черный котел» Юрберг — круговая видеоинсталляция. Расположившись в полутьме на ярких пуфиках, изображающих яичницу или пончик, посетители смотрят пластилиновую анимацию: яркие цвета, люди с головами птиц, повторяющиеся мотивы возникновения мира. Правда, без пояснения догадаться об этом вряд ли возможно, ну и ладно: без дополнительных смыслов тоже неплохо. В конце концов, осязаемый смысл вообще не главное в современном искусстве.