Истребители

Ворожейкин Арсений Васильевич

Электрическая лампочка вспыхнула ослепительно, как солнце. Боль ударила в глаза. Я зажмурился.

— Режет? Я выключу…

— Нет, нет… — я осторожно приподнял веки. — Лида?!

— Тише! Тебе вредно громко разговаривать. — Она повернула абажур так, чтобы в мою сторону не ударял свет.

Я закрыл глаза и снова открыл их.

Теперь ничто не мешало мне вглядеться в это лицо. Те же светлые, пышные волосы, — я когда-то любил их гладить, те же глаза, внимательные и нежные, та же манящая улыбка… Усталая улыбка.

Сделал движение губами, чтобы сказать, как

рад, и не чувствовал при этом никакой боли. Я не знал еще, что она дала мне свою кровь и уже вторую ночь не отходит от постели, ожидая, когда ко мне вернется сознание. Только чувствовал, как с появлением этой женщины какая-то живительная сила входит в меня, возвращая к жизни.

— Тебе нельзя говорить, — сказала она тихо и нежно и несколько раз поцеловала меня.

Прикосновение ее горячих губ, ее взволнованное дыхание пробудили во мне все, с чем я однажды покончил, навсегда порвал. В моем болезненном сознании она предстала воплощением жизни, радости, любви… Ее близость наполнила меня счастьем. Я был растроган до глубины души.

— Лидочка… Дорогая…

Как мало бывает нужно человеку, чтобы доставить ему истинную радость. Даже победы — в бою ли, в труде — не всегда могут так сильно радовать, рождать столько глубоких нежных чувств, как общение человеческих сердец.

Удерживая меня от разговоров, опасаясь, как бы не стало мне хуже, она старалась больше говорить сама — о том, как меня, окровавленного, с еле прослушиваемым пульсом, подобрали монгольские пограничники, как потом самолетом доставили в госпиталь…

Что же повергло меня в такое состояние, почему я не могу делать движений, не должен разговаривать? Я осторожно пошевелился. Боль гудела во всем теле, но руки и ноги слушались. Голова же, перетянутая бинтами, поворачивалась с трудом.

— Не беспокойся, серьезных повреждений нет… — Она угадывала мои тревоги. — Ты потерял много крови, ослаб… Теперь нужно хорошенько питаться, и силы скоро восстановятся…

Я попросил пить. Она взяла стакан с клюквенным киселем, стала кормить меня с ложечки. Губы кровоточили, я ел. Выпил стакан крепкого чаю. Глубокий душевный покой охватил меня. Почувствовал себя так, что готов был немедленно встать.

— Ни в коем случае! У тебя в трех местах пробит череп, из затылка вынут металлический осколок… А потом еще неизвестно, что покажет рентген…

4

Седьмые сутки мне не разрешали вставать.

Губы, нос, кровоподтеки и синяки на теле заживали. Пробитая голова не беспокоила. Но поясница, когда я поворачивался, и грудь при глубоких вздохах давали себя знать.

Сегодня я ждал прихода врача.

Годен ли я теперь к летной работе, — этого он один не решит, и не это сейчас меня интересовало. Хотелось знать, что доктор думает о моем лечении, сколько времени оно будет продолжаться. От Лиды уже знал, что при тех повреждениях, которые получил, формально к полетам меня никто не допустит. Но я чувствовал в себе силу, надеялся на свой организм и не сомневался, что авиации он еще послужит.

Тайком уже не раз пробовал вставать и нагибаться. Острые боли в пояснице не давали

наклоняться свободно, но полагал, что со временем все войдет в норму. Что же касается медицины, то фронт тем хорош, что на пути к нему врачей обойти легче всего. На вид я здоров, а по прибытии в часть свидетельство о болезни никто, конечно, не спросит, и тогда смогу приступить к полетам. А дальше видно будет… Рискну. Разобьюсь — один в ответе. Правда, погибнет и самолет… Но ведь на мое обучение затрачено больше средств, чем стоит машина. Расстаться с истребительной авиацией мне не легче, чем расстаться с жизнью.

Приобретенный боевой опыт и пережитые страдания оставили глубокий след. Теперь чувствовал себя не таким, каким был раньше, а возмужавшим бойцом, научившимся разбираться в сложной обстановке, понимать, предвидеть ход воздушного боя. Даже личное поражение обогащало мои познания о воздушном бое и поднимало на новую ступень военного опыта — опыта, который многим стоит жизни или увечья. А мне?.. Буду снова летать, и в этом твердо уверен. Кто не был сбит, тот еще не полноценный истребитель. Как старательный студент, усвоивший курс теоретических наук и получивший хорошую стажировку, на практике познает недостатки своего обучения, так и я, умудренный пережитым, жаждал дальнейшего совершенствования уже без повторения прошлых ошибок. Дорогой ценой доставшийся опыт придавал уверенность, силу, и нельзя было все это похоронить из осторожности, ради сохранения собственной жизни.

Разве забудется ночное нападение японца, вид наших летчиков, погибших на бомбардировщике, их самоотверженное, мужественное стремление помочь друг другу! Все это вдохновляло на борьбу! Мое намерение летать — твердое, и совесть с ним в согласии.

Занятый такими мыслями, я ожидал врача.

Он вошел в палату с сестрой, не по годам подвижный и бодрый, и, не здороваясь, но тоном, в котором было больше скрытого юмора, чем строгости, по-стариковски ворчливо проговорил, откидывая с меня одеяло к стенке:

— Ну, соколик, полежал, теперь пора и поплясать! А ну-ка, поднимись!

Медленно, немного перевалившись на правый бок и не показывая вида, как мне трудно, я свесил ноги с кровати, приподнялся и сел, слегка опираясь руками о постель.

— Перед выходом на ринг хороший боец всегда должен немного посидеть. Вот минутку так и отдохни, — все тем же насмешливо-строгим голосом продолжал он, отойдя от кровати и с расстояния пытливо вглядываясь в мои глаза…

Все передо мной завертелось, вся палата накренилась вправо. Я не мог удержаться прямо, несмотря на все старания.

По-видимому, врач заметил, как поспешно я оперся руками о кровать, и шутливо спросил:

— Сам наклонился или комната под хмельком?

Я хорошо понял вопрос, но, чтобы выгадать время и дождаться, когда головокружение пройдет, переспросил его.

Врач словно меня не слышал:

— Очень хорошо! Я боялся за голову… Сейчас все пройдет: просто мозжечок привык к одному положению и немного капризничает.

Головокружение прошло. Смотрю на врача. Он на меня.

— Ну, кто кого переглядит?