Истории любви
Шрифт:
Пикассо присылал ростопшу, Николай II, или некто очень похожий на него, присылал белые розы, поэты модернисты приносили белые лилии, цветок, который для Рауля происходил от слова – очарование –, а не брал название из ботанических справочников, и его другу Валерию стоило большого труда объяснить, что это за "лилия" растет на пруде в парке.
– Чехов был очень, очень хорош – говорила посетительница, сидевшая в изголовье у нашей больной.
– В нем есть что-то масонское.
–
– Вольнодумец.
– И большой писатель.
– Конечно, это произведение – звоночек.
– Россия меняется.
– Это меняется время, приходит новый век.
– А мы то ведь не видим, не можем понять этого.
– Да, время летит.
– Я заметила у себя седой волос.
– И я у себя тоже, пять!
– Нужно покупать краску для волос.
– Все ей пользуются, втихаря.
И обе рассмеялись.
Темненькая Аграфена в следствии болезни побледнела, посветлела, похорошела, не считая следов увядающей чахотки на щеках, так хорошо схваченных Пикассо в одном из его портретов.
Эта способность тетушки Аграфены к изменению цвета, в соответствии со временем и этапом в биографии, делала ее предметом обожания для поэтов, да и сам я любил ее как свою вторую мать.
Премьера «Трех сестер» ушла в прошлое, Чехова начали забывать, но званные ужины у нас в доме проходили по-прежнему очень оживленно, преимущественно по четвергам с Николаем II, Пикассо, продолжавшим возиться со своим кубизмом рисуя задницу толстухи, и молодыми поэтами модернистами. Тетушка Аграфена, под каштаном, читала поэзию:
весь в ароматах своих мазей
меня пытаешься увлечь
в пожар любви и нежной страсти
где нам себя не уберечь.
Коронация царя Николая II, как мне видится, было событием особенным, из ряда вон. Весь женский клан, среди которого я рос, расфуфырившись устремился на Дворцовую площадь, в ожидании рассмотреть хорошенько в непосредственной близости царственную семью и их наряды, хотя возможно, им просто не терпелось облачиться во все свои последние наряды, шляпки, брошки, тюлевые вуальки, пояски, сумочки, белила и румяна и высыпать с нарядной утренней толпой на празднично украшенные улицы, что они, в итоге, и проделали с превеликим удовольствием.
Разговоров потом было на целый год, ведь для нас русских так важно лично поучаствовать в таком историческом для России событии, пусть даже и рискуя при этом быть раздавленным толпой и заплатить за любопытство собственной жизнью. Зато они будут рассказывать своим внукам и правнукам, что были очевидцами знаменательного
Прадед Максим Максимович объезжал верхом свои поместья. Дедушка Николай с бабушкой, каждый в отдельности друг от друга, молились об исполнении молодой царской семьи православными и патриотическими чувствами. Тетушка Аграфена никуда не выходила из дому, лежала в своем шезлонге под каштаном, с легким румянцем от перенесенной чахотки, и читала поэзию на французском из книжки в желтом переплете. Я оставался с ней все это время и тоже проводил все время за чтением. Я читал трилогию Мережковского "Христос и Антихрист" — очень интересную книгу, которая до сих пор увлекает меня, поскольку люблю я воображать себя кем то, скажем римским императором, поклоняющимся язычеству и преследующим христиан, или безумным гением Леонардо, создающим бессмертные произведения искусства и конструирующим изощренные машины для массового убийства людей.
В моей голове крутился один назойливый вопрос: был ли тайный жених тетушки Аграфены, с которым они уединялись в особняке, царем Николаем; или же это был кто-то другой. Если он действительно был царем, то получается, что он бросил тетушку, чтобы жениться на другой. Причина более чем весомая для ее болезни и уединенного времяпровождения в шезлонге в саду с книжками стихов на французском.
Ведь не каждый день тебя бросает царь.
И с другой стороны: если этот ее любовник только выдавал себя за царя Николая, то, выходит, что тетушка жила иллюзией, мечтой, обманом, также как это вышло у нее и с молодым Пикассо, который предпочел ей толстуху из-за своего "кубизма", и с индейским поэтом Раулем, который укатил от нее в Париж и не написал оттуда ни единой строчки.
Я и понятия не имел, что думала и что чувствовала обо всем этом тетушка Аграфена, но я решил остаться с ней в нашем дворике у каштана, проводить с ней время с глазу на глаз, поскольку меня об этом просило тело, душа, сердце и жизнь женщины, которая могла бы быть, в своем роде, моей матерью, но, к счастью, не была ею, поскольку я, в таком случае, мог бы любить ее иначе, только как это - иначе?
— Этот царь, который оказывается женат, это же ведь он ходил к нам ужинать по четвергам? — спросил я ее внезапно для себя.
– Не знаю малыш.
– Но ты любила его?
– Я его нет.
– Тетя, как ты думаешь, он еще придет к нам в четверг ужинать?
– Боюсь, что нет. Надеюсь, что нет. Мне бы не хотелось его видеть.
(И в самом деле он больше не появлялся у нас. Так никогда и не узнаю я царь это был или нет.)
Тетушка захотела прогуляться, мы выходим с ней из нашего дворика в сад, она держит меня за руку, одетая как для выезда в свет, темная и трагичная, худенькая, осунувшаяся, со следами недавней болезни на лице.