Истоки
Шрифт:
— Unteroffizier! Unteroffizier!
Глаза всех обратились на Бауэра, который оставался неподвижным. Ободренный возгласами и взглядами, Беранек тоже подхватил призыв толпы, но перефразировал его по-своему, гаркнув во всю мочь:
— Пан… цугсфюрер… [39] Бауэр!
Бауэр выступил наконец вперед, и Беранек первый щелкнул перед ним каблуками. Обуреваемый гордостью и служебным рвением, Беранек сердито окликал всех тех, кто, по его мнению, опаздывал на построение.
39
От Zugsf"uhrer — взводный (нем.).
Пленных подгоняла проснувшаяся вдруг
Переминаясь на месте или усаживаясь на землю, пленные видели, как провели в дом их офицеров. Офицеры шли торопливо, но и тут держались за спиной своего капитана. Подойдя к веранде, все сделались вдруг мрачными и серьезными. Перед ступеньками заколебались, так что лейтенант, известный уже всем как приятель Бауэра, оказался даже впереди капитана.
Зал, в который их ввели, был наполнен приглушенной спешкой пишущих машинок и шелестом бумаг. Явным средоточием этой усердной спешки было кресло, в котором сидел седой русский генерал. Пленных офицеров, остановившихся у двери тесной безмолвной кучкой, встретили в первую минуту лишь косые тихие взгляды людей, шелестящих бумагами за столами и пишущими машинками.
Из-за любопытствующих взглядов выступил бархатный голос:
— Bitte [40] .
На это приглашение вышел вперед только известный уже лейтенант. Остальные не тронулись с места, как бы заледенев и окаменев в неподвижности. Генерал, сидящий в кресле, провел взглядом по пылавшему лицу лейтенанта, по грязному вороту его мундира, по солдатскому ранцу и грубым казенным башмакам.
40
Прошу вас (нем.).
— Name [41] , — проговорил вымытым, вылощенным голосом офицер, стоявший рядом с генеральским креслом.
— Франтишек Томан.
— Франц?
— Я чех.
Допрашивающий офицер поднял усталые глаза.
— Wie heissen Sie? Franz? [42]
— Франц.
Украшенные золотом генеральские плечи шевельнулись.
— У них все Франц да Иосиф, Франц да Иосиф. Сразу видно — патриоты [43] .
41
Имя (нем.).
42
Как ваше имя? Франц? (нем.)
43
Намек на имя императора Австро-Венгрии Франца-Иосифа I (1830–1916).
Тихая, почтительная улыбка разлилась по залу — так бывает, когда среди облаков ночью вдруг выглянет полная луна. Офицер у генеральского кресла учтиво помолчал, чтоб дать прозвучать словам генерала. Потом, озарив преданнейшей улыбкой молчание, он заключил его едва заметным поклоном прежде, чем продолжать допрос.
— Regiment? [44]
— Тридцать пять, — ответил по-русски Томан.
Теперь на небритое лицо Томана слетелись взгляды всех присутствующих в зале.
44
Полк? (нем.)
— F"unfunddreissig, — сказал вымытый голос. — Leutnant? [45]
— Jawohl!
— Aktiv? Reserve?
— Reserve.
— Was sind Sie im Zivil? [46]
— Кончал
Снова шевельнулись генеральские плечи.
— Ну-у!
В паузу, которая сейчас же распространилась на весь зал, со спокойным достоинством вошли новые генеральские слова:
— Все-то у них инженеры, доктора, профессоры и бог весть еще какие художники. Благо документов не спрашивают…
45
Тридцать пятый. Лейтенант? (нем.)
46
Так точно! — Кадровый? Резервист? — Резервист. — Ваша гражданская специальность? (нем.)
Генерал усмехнулся и в доказательство своих слов начал рассказывать какую-то историю. Зал выслушивал ее, не прерывая усердной работы.
В заключение генерал изрек:
— Идите!
И разом ожил, отвердел вымытый голос:
— Sie k"onnen gehen! [47]
Лейтенант Томан со своим солдатским ранцем, слишком малым для его широкой спины, торопливо повернулся и едва не стукнулся лбом о сомкнутый строй своих однополчан. Он хотел укрыться в их среде, но строй его не принял. Тогда Томан обошел его и спрятался за ним. Улыбки писарей провожали каждое его движение.
47
Можете идти (нем.).
5
Дорога ярмом легла на плечи голодных пленных. Как вьючные животные, тащились они по равнине, казавшейся им бесконечной и до странности безжизненной. Изредка лишь попадется навстречу крестьянин или одинокий всадник. Хотя они не вышли еще из прифронтовой полосы, войск не было видно. Только на песчаном пустыре, пыльном от солнца, возились русские солдаты, прокладывая железнодорожную ветку. Несуетливо, размеренным шагом, носили они шпалы, и маленький паровозик с нетерпеливым вихорьком дыма маневрировал перед ними, легко постукивая колесами на стыках. Завидев пленных, солдаты прервали работу, стали грозиться кулаками. На таком расстоянии выкрики их не были слышны.
— Отступление готовят, — бросил черноволосый кадет, шагавший впереди.
— Отступление, — подхватили другие, видимо ободрившись.
Слово это перескочило через голову Беранека. Но там, за спиной его, оно уже вызывало протест. Кто-то дерзко захохотал:
— Еще бы им не отступать, коли мы на Москву идем!
За чахлой рощицей акаций железнодорожная ветка подходила к дороге и дальше бежала параллельно ей. Здесь пыль на дороге была толще, уже замечалось некоторое оживление, а на горизонте прямо из полей росли остроконечные башни и контуры города. Подошло к дороге несколько хат, к ним присоединилась целая вереница одноэтажных домиков — и наконец, наконец-то вот она, улица! Идет рядом с пленными, разговаривает с ними громыханьем повозок.
Город снимал с пленных усталость от безжизненной равнины. Улицы постепенно росли в вышину, становились тверже под ногами, и вот они уже закипели людьми. Сначала это были только польские евреи, длиннобородые, с пейсами, затем пошло польское население, мещане, простонародье, мужчины, женщины, дети; дальше — густая, смешанная толпа, испещренная зелеными гимнастерками русских солдат. Взгляды улиц бились о пленных, как мелкие волны о борта парома. В них было лихорадочное ожидание последних дней, когда война подобралась чуть ли не к порогу этого города. В них была стадная жажда нового, неслыханного, утомленная, однако же, чересчур обильным потоком новизны и теперь только немо глазеющая. Два уже дня текли по улицам толпы пленных, пришедших из бездонных равнин, которые снова заволоклись грозными тайнами войны.