Истоки (Книга 1)
Шрифт:
– Но ведь есть еще Англия.
– Англичане - мастера развязывать войну, а воюют они по-торгашески: не удалось откупиться Польшей, попытаются сделать это за счет Франции. Английская доктрина известна: проигрывать все сражения, за исключением последнего.
– Тем более нам нужно укрепляться.
– Только не по-вашему. Вы правы частично: надо создавать инженерные укрепления, но нельзя все средства всаживать в укрепрайоны... Да, когда-то мы первыми в мире создали стальные кулаки. Теперь взяли да и разжали их, теперь нет кулаков, есть растопыренные пальцы.
– Прошу доложить мой рапорт наркому, а может быть, и товарищу Сталину.
– Данила Матвеевич, дорогой, не советую.
– Валдаев положил руку на толстое плечо генерала. Он видел, что генерал не согласен с ним. Не повышая голоса, он с расстановкой сказал: - Невнимательно изучаем военную доктрину Фрунзе. Линейная оборона устарела перед лицом атаки танков, мехчастей и авиации.
Подошел к противоположной стене, отдернул портьеры, открыл дверь в небольшой спортивный зал. Там были трапеции, турник, шведская стенка и гири-разновески.
– Зайдем перед обедом, Данила Матвеевич, попотеем.
"Вот оно, начинается его ребячество", - подумал Чоборцов. Вспомнил рассказы о Валдаеве: заставляет генералов подтягиваться на турнике, лазить по шведской стенке, приседать, ходить гусиным шагом, гири поднимать...
Валдаев разделся до трусиков, взглянул на брусья и, выбрасывая вверх руки, подпрыгнул. Чоборцов косился на мускулистые волосатые руки его, покачивая головой. Длинное гибкое тело Валдаева легко взлетело выше брусьев, замерло в стойке.
– А вы что же?
– спросил Валдаев, повиснув вниз головой.
Генерал похлопал себя по животу.
– Уволь, Степан Петрович. Устарел. Да и снаряды не выдержат такую тушу.
Валдаев спрыгнул на пол, нырнул в золотой поток солнечных лучей, лившихся в окно.
– Животы нарастили, купчихи замоскворецкие, - проворчал он. Чтобы подавить раздражение, схватил двухпудовую гирю, чуть приседая, стал креститься ею, держа сначала в левой руке, потом в правой. Окончив зарядку, он несколько минут глубоко дышал, закрыв глаза. Ноздри бледного, словно выточенного носа жадно хватали воздух, равномерно вздымалась широкая грудь со шрамом ниже правого соска.
– Неприятно, Данила Матвеевич, находиться в плену собственного тела. Жир - это глупость тела, а хитрость - глупость ума. От душа, надеюсь, не откажетесь?
– улыбнулся Валдаев.
Раздеваясь, Чоборцов застыдился своего тела, мрачно, с рычанием вздохнул.
Уже одевшись, зачесав волосы назад, отчего так и выделился просторный купол белого лба, Валдаев сказал:
– Уговоримся: больше чтобы я не видел дикого сала на тебе, Данила Матвеевич. Приказываю: зарядка, воздержание в пище. Если не похудеешь к следующей нашей встрече, запру в спортзале и заставлю сбрасывать по три килограмма в сутки.
"А ведь он сделает", - подумал Чоборцов.
– Похудею, товарищ начальник.
В кабинете уже
За обедом Валдаев расспрашивал Чоборцова о знакомых генералах, полковниках, о передвижениях немецких войск, об отношении населения Западной Украины к Красной Армии, о том, что читает генерал, полюбил ли он, кавалерист, танковые войска. Потом, закурив легкую папиросу, спросил как бы мимоходом:
– Как вы находите книжку Гудериана "Внимание, танки!".
Чоборцов читал эту книгу, но не определил еще своего отношения к ней.
– Книга ничего, немецкая, - сказал он.
– Ну, а как ты изучаешь гитлеровских генералов, Данила Матвеевич? Валдаев достал из ящика стола фотокарточку, подал Чоборцову.
– Это Вильгельм Хейтель. Высокий молчаливый человек. Артиллерист, математик. Педантичен. Ученик Секта, очень высоко ставит организацию и дисциплину в армии.
– Валдаев заглянул в глаза генералу и, вставая, сказал: - У каждого есть что-нибудь достойное изучения... И линия Мажино в руках иного командования сыграла бы свою роль. Это неплохо показали финны... Много мы потеряли...
На улицу генералы вышли вместе. У подъезда стоял майор Холодов. Он выпрямился, выразительно приветствовал генералов, не утрачивая чувства собственного достоинства, и, ничуть не смущаясь, смотрел прямо в глаза Валдаеву.
Валдаев скользнул взглядом по его фигуре, потом снова, прищурившись, внимательно посмотрел на его юное, с энергично выпятившимся вперед подбородком лицо, улыбнулся. Он узнал в молодом майоре своего приятного собеседника во время инспекции войск, подал ему руку в перчатке.
Холодов потом не раз вспоминал, как, не торопясь, пожал руку знаменитому военному начальнику, и радостное чувство переполняло его.
"Какой он замечательный человек! Узнал же меня!
– думал Валентин Холодов.
– Люблю его. Я не имею права распыляться. Меня ждет что-то большое. И страну ждут большие события".
"В перчатках ходит Валдаев. Форсит!
– Чоборцов вспомнил, как у Халхин-Гола Степан Петрович прямо стоял под японскими шрапнелями, неторопливо смазывая вазелином обветренные губы.
– Форсит!"
VIII
В пестрый клубок заматывалась жизнь Валентина Холодова, и это держало его в состоянии повышенного раздражения. Вопреки своему зароку не видеться с Верой, он почти каждый день встречался с нею. Всегда и во всем аккуратный, он оставался верным себе даже в нарушении аккуратности: как бы ни был занят, в семь часов вечера приходил в читальный зал, раздвигал портьеры и молча упорно смотрел на Веру. Она сидела за первым столом, склонив голову с туго зачесанными назад каштановыми волосами. Ему доставляло удовольствие, испытывая силу своего взгляда, пристально смотреть на ее невысокий красивый лоб, прямо в ту точку, откуда начинался разлет угольно-черных, невеселых широких бровей. Она поднимала голову, и золотистые глаза ярко вспыхивали.