Истинная одержимость медведя
Шрифт:
1 Пробуждение
В себя он приходил тяжело. Сознание возвращалось обрывками, каждый из которых был отточенным лезвием. Голова трещала, разрываемая на части невыносимым давлением.
Желудок сжимался в спазмах пустой, вывернутой наизнанку боли. Каждая мышца в теле была похожа на раскаленный прут. Напряженная, горячая, готовая порваться. Боль. Ярость. Они плескались в нем, кипящей лавой готовые выплеснуться наружу и сжечь все вокруг.
Сознание крошилось, не в силах выдержать этот натиск. Но сквозь хаос пробивался
Он знал ее.
Хрупкие запястья, которые, казалось, можно было сломать одним неосторожным прикосновением. Невысокий рост, заставлявший ее запрокидывать голову, чтобы посмотреть ему в глаза. И эта копна золотых кудрей, переливающихся на солнце, словно жидкий мёд. Глубокие голубые глаза, в которых он тонул.
Образы мелькали, сменяя друг друга, как в разбитом кинопроекторе. Вот она сидит напротив в кафе, сжимает в пальцах чашку с чаем, смотрит на него с легкой робостью и интересом.
А вот она убегает, оставив на его щеке жгучую пощечину. Казалось, это было так давно…
Он не мог поймать ее, не мог сложить пазл. И в следующий миг она уже в его руках, испуганная, дрожащая. Такая его. И такая… чужая. От нее пахло другим. Чужим запахом, который резал ноздри и заставлял внутреннего зверя рычать в глухой, бессильной ярости.
Черт подери, это моя пара!
Смутно, сквозь туман, проступило имя. Мысли мешались, подобно картам на столе, которые раскидывает азартный игрок. Лиза. Он услышал, как сам произносит это имя. Лиза.
— Он не приходит в себя, — прозвучал где-то рядом чужой голос, молодой и напряженный.
— Из него сейчас выйдет вся эта дрянь, и он придет в себя. Подожди немного, Белый Волк, дай ему возможность побороться за свою жизнь и свое сознание. Он слишком долго был в лапах чужой воли, — ответил другой, старческий, полный непоколебимого спокойствия.
— Он выкарабкается, — произнес третий голос, обеспокоенный женский. Но не тот, что был нужен. Нет.
Он анализировал запахи, даже не открывая глаз. Рядом с ним находился мужчина, старая женщина и молодая. Та, что говорила. Никто из присутствующих не обладал даже минимальным отголоском того аромата, который ему был так отчаянно нужен. Аромата солнца и спокойствия. Аромата Лизы.
Его тело пылало на постели, кожу обдавало жаром, словно он плавился в чертовом адском котле. А потом, резко, все схлынуло. Словно гигантская волна, накрывшая его, отхлынула, выбросив на берег. Он открыл глаза.
Над ним склонилась седовласая, морщинистая женщина. Ее глаза, темные и пронзительные, смотрели с безжалостной мудростью.
Знахарка. Лекарка. Старая волчица.
Но главное было не в ней. Главное внутри. Его внутренний зверь, до этого бывший скомканным, испуганным комком, вдруг выпрямился, потянулся и сел, настороженный, но собранный. Бранд наконец-то чувствовал его. Целостность, которой он был лишен, вернулась.
Парень
— Какого черта здесь происходит? — попытался он рявкнуть, но вместо грозного рыка из его горла вылетел лишь хрип, болезненный и жалкий, словно ему ободрали глотку песком или кислотой.
Мотнул головой, пытаясь рассеять туман в глазах, и увидел Сириуса Бестужева и светловолосую женщину рядом с ним. Селеста Бестужева. Мать этого оборотня. В голове все еще была каша, густая и липкая.
— Вот, возьми, выпей, — женщина протянула ему деревянную чашу с дымящейся жидкостью.
— Я не буду ничего пить из твоих рук! — рявкнул он, уставившись на нее с немой ненавистью.
— Полегче на поворотах, Мори. Тебя только что вытащили с того света, а ты как обычно, зубы скалишь, — тихо, но со сталью в голосе, произнес Бестужев.
— Какого черта ты несешь? — прохрипел Бранд и метнул взгляд на женщину, отшатнувшуюся от него.
— Что последнее ты помнишь? — тихо спросил Бестужев, подтягивая к кровати стул и садясь на него с той грацией, которая была только у него.
А ведь и правда. Что последнее?
И тут его прострелило. Яркой, обжигающей вспышкой. Чертов бой. Он помнил бой. Помнил свист ветра, занесенный кулак, хруст костей.
Почему? Ради чего?
— Почему мы дрались? — прохрипел он, переводя взгляд на Бестужева.
Тот смотрел на него в упор, не мигая.
— Ты посмел протянуть руку к моей паре, — медленно, вкладывая все свое презрение в каждое слово, произнес Сириус.
— Да нахер мне она сдалась, твоя девка! — взревел Бранд, и в этот миг, когда он был ослеплен яростью, Селеста поймала момент и с силой влила ему в рот горькую, травяную жидкость.
Он захлебнулся, попытался выплюнуть, но было поздно. Жидкость обожгла горло, а затем… затем произошло чудо. По-другому Бранд это назвать не мог.
В его голове словно тумблер защелкнулся.
Воспоминания хлынули рекой. Не обрывочные картинки, а связный, жестокий фильм. Он видел себя. Он шатался по улицам, заходил в бары, пил… Он пил! С отвращением и изумлением Бранд уставился в стену, мысленно наблюдая за этим жалким существом. Он творил плохие вещи. Был жесток со своей парой. Это все творил он?
Неужели он скатился до того, что напивался до потери сознания каждый чертов вечер? И в этом состоянии творил какую-то хуйню — по-другому это было не назвать. Он действительно творил что-то странное, неподвластное логике. Вот незадача. Он же ненавидел алкоголь и раньше никогда не пил. Никогда, блядь, не пил!
Осознание всего, что происходило с ним годами, обрушилось на него с весом гири. Он сглотнул ком в горле и произнес тихо, но с железной необходимостью получить ответ: