Шрифт:
Пролог
Просыпаюсь с трудом, выныриваю из липкого теплого мрака и расклеиваю слипшиеся веки. Глаза режет светом, так что приходится прикрыть их ладонью и не делать резких движений. Голова — бочка с маслом, а со дна тяжело поднимаются к поверхности крохотные мысли-пузырьки. Они лопаются где-то у висков и растекаются вязкой горячей волной тупой боли, чтобы стянуться в противный пульсирующий узелок в затылке.
Во рту — неприятная горечь, а в руках —
Приподнимаюсь на смятой простыне и понимаю, что на мне — ни клочка одежды.
Вообще. Ноль. Ничегошеньки.
Пытаюсь вспомнить, что же было вчера, но на том месте, где должно быть объяснение — провал размером с лунный кратер.
Кажется, я пила. Много и жадно. С вдохновением, самозабвенно, как могут пить только люди на грани отчаяния.
Хотела забыться — и вот вам результат.
Сажусь на постели.
Как ни странно, я оказалась в постели, да.
Вот только это не моя постель — в этом нет сомнений. Скольжу взглядом по вороху скомканных простыней — и застываю каменным изваянием.
— Саджа. Всемогущая! — чеканю слова и рассматриваю двоедушника.
Не просто рассматриваю, а беззастенчиво пялюсь, пытаясь решить: иллюзия это или самый настоящий живой человек?
«О, он очень даже живой, — подсказывает мне память услужливо. — Горячий, гибкий, напористый… какие там еще слова используют, чтобы мужика описать?»
— Не хочу вспоминать! — шиплю сдавленно и скатываюсь с койки. — Нет-нет-нет, не может этого быть!
Может. Вот же доказательство мирно спит прямо передо мной.
Он закинул руки за голову, и весь его вид такой умиротворенный и довольный, что ком встает поперек горла.
Зажмуриваюсь до красных кругов под веками и медленно открываю глаза.
Ничего не меняется: двоедушник все так же лежит, чуть повернув голову в сторону окна, откуда на расслабленное лицо льется красноватый свет восхода. Каштановые волосы растекаются по подушке, скрывают часть лба, а мощная литая грудь мерно поднимается и опадает. На смуглой коже отчетливо проступают алые царапины и пара капель запекшейся крови.
Жар бьет по моим щекам наотмашь, прокатывается по телу маковым румянцем обжигающего стыда.
Затравленно осматриваюсь и вижу в углу полотенце. Укутываюсь в него, как в броню, и вцепляюсь пальцами в волосы. Виски сдавливает тяжелый невидимый обруч, и боль бьет под колени.
— Как же это я?! — шиплю сдавленно. — Мы что… мы того?..
Медленно возвращаюсь к постели и откидываю уголок покрывала. Замечаю несколько капель крови на простыне и тихо скулю. Не от страха, нет.
От злости на себя.
И на двоедушника, что воспользовался ситуацией!
— Пить
Дура-дура-дура!
Неделю его знаешь, толком не разговаривали даже!
Господи, я же повела себя как… как…
— Как шлюха, — выдыхаю и шарю взглядом по комнате, но одежды нигде нет. Только на кресле с высокой спинкой повисла мужская рубашка. Хватаю ее и натягиваю остервенело, едва не рву по швам, впиваюсь ногтями в подол и закусываю губу.
Запах крепкого чужого тела укутывает плотным коконом, а в животе скручиваются горячие узлы.
Прочь! Бежать надо. Немедленно! Пока он не проснулся, пока не пришлось открывать рот и что-то говорить. Оправдываться, сгорать от стыда.
Терпеть взгляд, полный отвращения…
Нет, не хочу! Я просто не вынесу.
Касаюсь панели у двери и выскальзываю в коридор, а через секунду из груди вырывается истеричный смешок, когда понимаю, что наши номера — соседние.
— Гостиницу придется поменять…
* * *
Расхаживаю по комнате загнанным зверем, а ворон радостно каркает в уголке. По-идиотски повиснув на шторе головой вниз, он смотрит пристально и насмешливо, сверкает желтыми глазищами. Я же тем временем занимаюсь истязанием: рву на себе волосы.
Когда проснулся, то осознание пришло не сразу, а вот потом…
Идиот. Животное!
— Ты меня почему не остановил, жопа пернатая?! — рычу на ворона, злюсь и нервничаю. Но что он мог сделать? Ничего.
Ни-че-го!
Да и не захотел бы он. Сам же девушку выбрал, в мои мысли ее вплел накрепко.
И я ничего не мог противопоставить мягкой манящей отзывчивости, что Ши бросила мне в лицо. Лучше бы пулю в лоб вогнала! Только закрутила все, затянула в узел, ворвалась в мой крохотный мирок рыжим ураганом.
Теплая, ласковая, совсем другая, непохожая на себя настоящую. Одурманенная алкоголем, обнаженная как душой, так и телом. Слишком большое искушение.
А что нужно делать с искушениями, чтобы они не терзали?
Правильно. Поддаваться им.
И я поддался. Нырнул в омут с головой: был груб, даже жесток, а Ши все принимала как данность, ни разу не сказала «нет» или «хватит». Только царапалась сильнее и, кажется, смеялась, будто не верила, что все это — настоящее. Оставляла на коже отметины и укусы, подавалась навстречу с таким ожесточением и отчаянием, что похоть только сильнее скручивала бедра и несла вперед, заставляя вколачиваться в нее снова и снова, врываться в мягкое тело как завоеватель, насаживать на себя и рычать-рычать-рычать, припадая губами к ароматной коже.