Испытание
Шрифт:
– Виразова, у тебя второй класс, кабинет сто семь, – продолжает наша истеричка, сейчас совсем не похожая на себя обычную.
Еще одна странность – всех расселяют в кабинетах первого этажа, ближе даже к полуподвальным. Интересно, это что-то значит? Но на верхних этажах никого нет. Это совсем уж необычно, не было такого в прошлый карантин. А учительница все вызывает и вызывает, пока я наконец не остаюсь
– Птичкина, – подходит ко мне Вера Павловна. – У тебя будут малыши. Я верю, что ты сумеешь о них позаботиться.
– Будут ли они меня слушаться? – вздыхаю я.
– Тебе разрешены любые методы, – объясняет мне наша классная. – Только чтобы выжили, даже если будут писаться от твоего вида. Это понятно?
– Понятно, – киваю я, отлично зная, что малышей бить не буду.
– Иди за мной, – негромко произносит она, а я собираю первоклашек.
– Идем за мной и ничего не боимся, – говорю я им, погладив каждую. – Все будет хорошо.
Молчаливые дети берутся за руки и парами идут за мной, а я поглядываю по сторонам, чтобы никто не потерялся. Училка ведет нас по коридору, затем ступая на лестницу. Похоже, нам предстоит жить в подвале. Хорошо бы, чтобы не в общем карцере, потому что там холодно в любое время года. Но нет, мы проходим дверь, наводящую ужас, а затем подходим к странному помещению – дверь у него толстая, необычная.
– Заходите, – командует Вера Павловна. – Птичкина, постой здесь.
– Да, Вера Павловна, – киваю я, думая о том, что платья с собой взяла не зря.
– Советую раздеть их полностью, – говорит мне она. – И вещи целее будут, и сами шелковыми будут.
– Хорошо, Вера Павловна, – с послушным видом киваю я.
– Возьми, – она протягивает мне что-то черное, гибкое. – Запоминается надолго.
И тут я понимаю, что это такое – этой вещью делают больно детям. Очень больно, насколько я знаю наших взрослых. И именно поэтому я ею пользоваться не буду. Я не зверь, не садистка, мне не нравятся детские слезы, но палку я беру, чтобы ее не прочувствовать немедленно на себе, с Веры Павловны станется… Сделав шаг вперед, слышу звонкий щелчок. Все,
Девочки испуганы, некоторые плачут, а кое-кто смотрит на меня с ужасом. Я же отношу эту палку к тонкой полоске отраженного света, бросая на пол, а потом поворачиваюсь к малышкам. Мне надо успокоить их, погладить, рассказать сказку, и не одну, потом посмотреть, что здесь с едой и водой…. Лежаки я вижу, они деревянные, в три яруса вдоль стены поставлены, при этом выглядят, как квадраты.
Разумеется, раздевать детей я не буду. Это слишком жестоко по отношению к ним, потому что страх – очень плохой помощник. Я знаю, что дома многих из них воспитывают жестокостью, но я так не хочу. Я и сама была на месте этих девочек, сама сжималась от ужаса и кричала, срывая горло. Я все отлично помню, потому никогда и ни за что их не трону. Вот об этом я и рассказываю. Мягким, спокойным голосом говорю о том, что мы здесь заперты, убежать некуда, поэтому мы будем послушными девочками, чтобы не было стыдно.
– Ты теперь нашей мамой будешь… – эта малышка меня не спрашивает, она, скорее, в известность ставит, прижимаясь ко мне.
– Если хочешь, буду, – киваю я ей, поглаживая по голове. – Главное, ничего не бойся.
– Я постараюсь, – всхлипывает она.
И вот тут все остальные дети как-то внезапно оказываются возле меня. Им сейчас очень хочется пообниматься. Просто прижаться и представить, что все хорошо. Я их очень хорошо понимаю, даже лучше, чем они могут подумать, потому что дети же. Для меня это очень важно, чтобы дети не плакали. У них еще будет множество поводов поплакать, поэтому я буду делать все возможное, чтобы не из-за меня.
Мне кажется, нас заперли здесь по какой-то причине. Я обнимаю детей, глажу их, а сама размышляю. Очень быстрая реакция на начало эпидемии говорить может о многом, но я просто не знаю, правду ли по визору сказали. Обычно же врут почти во всем, но могли и правду сказать. Но тогда такой тип карантина может означать, что всех заболевших просто убивают, и все. Или же… нас всех собрали в одно место, чтобы не гоняться за каждым. Изолированные в классах, если кто-то заражен, просто перемрут… Нет, не объясняется…
Конец ознакомительного фрагмента.