Испытание водой
Шрифт:
Я вновь взял в руку нож.
— Кука! — крикнул я. — Именем рода, именем всех тех, кого ты поглотила. Вернись обратно! Здесь у тебя нет больше силы! Ты заблудилась! Вернись домой!
Её лицо скривилось.
— Ты ничего не понимаешь! Они приходили сами. Они тянулись ко мне! А ты… ты разрываешь цепь!
Она вдруг взревела и холодная волна ударила меня в грудь. Меня швырнуло на землю. Нож выпал из руки, но я успел схватить его снова.
Вода в круге поднялась и стала обретать форму: головы, руки, глаза,
Я встал, шатаясь.
— Я не спаситель, — сказал громко и твёрдо. — Но отвечаю за то, что нашёл.
Я сжал нож. Он будто запел на древнем языке, на языке боли и памяти. А я шагнул в воду.
Когда шагнул в круг, вода не обожгла меня. Она приняла, потому что ждала меня. Нож в руке дрожал. Кикимора поднялась. Водяная тень, исполинская, с вытянутыми руками и слепыми глазами. Она смотрела в меня и сквозь меня.
— Последний раз предлагаю, — её голос раздался у меня в голове. — Отдай то, что у тебя внутри. Не противься, и тогда я верну тебе всё. Настоящего тебя. И покой.
— Я и так настоящий, — выдохнул я. — Слишком настоящий, чтобы тебе верить.
И тогда я повторил то, что в эти мгновения говорил мне Шелест. Кикимора Кука, дух ночной,Убирайся в Навь домой!Не в подполье, не в тени —Там, где тени всех дней!
Там тебя уж Мара ждёт,В царстве мрака, в вечный холод.Там твой трон костей скрипучих,Средь болот безлунных, жгучих!
Ножом предков прогоняем,В Навь дорогу открываем!Коль назад явишься снова—Станешь прахом у порога!В Навь ушла — так будь там вечно,Сгинь во тьме, уйди навечно!
После этих слов мир треснул. Это было наяву: я увидел, что воздух вокруг дал трещину, как лёд весной. Вода с шипением расступилась. Кикимора дёрнулась, как от удара. Повалил пар. В её лице проявились тысячи лиц — жертв, матерей, детей, унесённых в Навь.
Она протянула ко мне руку. Я занёс нож.
— Вернись туда, откуда пришла, — сказал я. — Сколько бы ты ни кормила тьму, она тебя не насытит.
— Не ты должен говорить это… — прошептала она. — Но ты сказал. Ладно… пусть будет так.
В этот момент на поверхности водной глади появились размытые, полутонкие силуэты. Это были не дети. Это были фрагменты наших страхов: моей матери, потерянной в роддоме, моей собственной уязвимости. В каждой капле, казалось, я вижу отражение самого себя — потерянного, не принявшего, забывшего. Это было тяжелее ножа. И в сердце защемило.
Она улыбнулась. Почти по-человечески. И исчезла. Растворилась в каплях, которые медленно опали вниз, и погасли, будто свечи.Наступила полнейшая тишина.
Я стоял в центре круга. Дышал так, будто пробежал марафон в костюме водолаза. Под ногами грязь, нож в руке почему-то дымится. Вода исчезла. Просто исчезла. Всё вокруг было сухо. И пусто.
А потом раздался лёгкий звук, будто капля упала в колодец,
— Вот и всё, — произнёс Шелест. — Мастер ты, конечно, так себе, но живучий. А это дорогого стоит.
— Что со мной? — прошептал я.
— Ещё одна метка. Связь. Река теперь не просто под ногами — она в тебе.
— Это пройдёт? — спросил я.
— Нет. И ты уже не тот, кем был до этого.
Я кивнул, убрал нож в сумку и поднялся. Сделал шаг. И услышал, не в голове, не ушами, а всем собой, как где-то далеко-далеко, из этого мира уходит жажда тьмы. Одной дочерью Нави здесь стало меньше. На сегодня достаточно.
Я стоял и устало смотрел на место прошедшего изгнания. Хотелось верить, что всё закончилось. Однако вместо облегчения чувствовал только пустоту. Оглядевшись вокруг, увидел на земле какой-то странный чёрный камень. Сам не знаю почему, но захотел взять его с собой. Сунул в рюкзак.
По дороге к машине, заметил: небо над Московом потемнело. Как-то внезапно, словно сдвинулся невидимый обычному человеку занавес. С юга шёл странный белёсый и низкий туман. Мне показалось, что над улицами пронёсся гул. Очень было похоже на то, что под землёй заговорил старый Царь-барабан.
Шелест снова заговорил:
— Думаешь, ты её прогнал?
— А разве нет?
— Прогнал. Одну. Одним именем. — Он помолчал. — А в Нави имён много. Не забывай, что все они там родственники.
Я молча сел в машину. Руки подрагивали. Мотор с первого раза не завёлся. Когда я всё же поехал, город за окном казался другим. Дворы — чуть тише, фонари — чуть тусклее. На переходе стоял ребёнок — мокрый, босой, в капюшоне. Я моргнул, и его не стало.
Добрался до дома Насти поздно вечером. Она открыла дверь в халате, с кружкой чая, и внимательно меня рассмотрела:
— У тебя глаза как у выжатой тряпки.
— У меня всё нормально, — соврал я.
— Ты весь мокрый. Попал под дождь?
— Кажется, да.
Она прижалась ко мне, но я едва чувствовал тепло.
— Стас, — прошептала она. — С тобой точно всё хорошо?
— Лучше не бывает, — снова соврал я.
Сомнений в том, что это только начало изменений, не было.
Кухня у Насти была маленькая, но уютная. Я грел ладони о чашку, слушая, как за окном дождь капает по карнизу.
— Как прошёл твой день? — спросил, глядя на плечо девушки. Это было безопаснее, чем взгляд прямо в глаза.
— Да всё как всегда. Шерстяная суета. С утра женщина пришла. Говорит, у кота стресс. Ты понимаешь? У кота. От нового шампуня. Я ей отвечаю: у вашего кота стресс не от шампуня, а от хозяйки. — Она хмыкнула. — Еле уговорила её не стричь животное под ноль. А у тебя как?