Испытание водой

Туманов Август

Бариста, девушка в рыжем свитере, поставила передо мной двойной американо и кивнула, не задавая лишних вопросов. Да благословят её кофейные боги.

«В тоже время развод был больше нужен ей, а не мне. Она хотела разбежаться побыстрее. Передумала?»

Кофе был неплох, что и требовалось. Я пил медленно, глядя в окно, и размышлял о том, как нелепо устроено всё это: ты ищешь помощь — получаешь шёпот. И если тебе повезёт, то этот шёпот не разберёт тебя на мелкие пазлы и окончательно не загонит в дурдом.

Банник

дал больше, чем мне показалось сначала. Но меньше, чем нужно. И теперь внутри зудело: кто те «зеркальные»? Что такое «узор, а не слово»? Почему я чувствую, что метка будто начинает реагировать даже на чужие взгляды?

А ещё Настя. Я достал телефон, поколебался и нажал вызов. Гудки. Один. Второй. Третий.

«Ну же…» — сказал я полушёпотом, ни к кому не обращаясь, а просто глядя прямо перед собой. На четвёртом гудке я уже собирался сбросить. И вдруг — щелчок. Линия соединилась.

— Алло? — её голос показался мне немного усталым.

— Привет, — сказал я. — Не занята? Захотелось тебя услышать.

— Всё нормально, — ответила она. — Я тоже собиралась тебе написать. Ты как?

— Жив в целом. Был в странном месте. Теперь немного попахиваю паром и древней пылью. Но держусь.

— Стас, если ты будешь париться в бане регулярно, я совсем не против, — усмехнулась она. — Главное — не забывай оттуда возвращаться.

Я улыбнулся.

— С этим пока проблем нет. Возвращаюсь с удовольствием.

Мы помолчали. Но это было тёплое, родное молчание. Нечто настоящее.

— Вечером встретимся? — спросил я, хотя внутренний голос подсказывал, что это не совсем тот вечер, когда ты с нетерпением ждёшь встречу.

— С удовольствием, — проговорила она.

Мы поболтали ещё минутку. Я допил кофе. И впервые за несколько дней почувствовал, что пока ещё не потерян окончательно.

Глава 12. Выбор

Утро показало, что я не выспался. Голову словно зажало в тиски, и каждый взгляд, каждый поворот на дороге давался с усилием. Уже третий час эта боль не давала мне покоя.

Скользя по привычному вечернему Москову, я заметил его только когда дверь закрылась. Этот старик подсел очень тихо и чуть поёрзав, удобнее устроился на сиденье. Я почувствовал запах, пришедший с его появлением — старый крепкий табак и какая-то деревенская сырость. Когда повернулся к нему, он заговорил хрипловатым голосом.

— Что-то рулевой, ты выглядишь не выспавшимся.

Я криво усмехнулся. Углубляться в суть своей проблемы не посчитал нужным, поэтому ответил:

— Да вот, плохо спится в последнее время.

Старик покачал головой. Потом произнёс негромко:

— Да что ты знаешь о плохом сне! Я вот тебе сейчас историю расскажу.

Я не стал отвечать, потому что это всё равно ничего не изменило бы. Такие пассажиры попадаются редко, а когда

попадаются, то обычно заканчивают нудными рассказами, которые забываются до следующего светофора. Но в этом старике было что-то не так. Он говорил так, будто эта история долго ждала своего часа.

Старик сел, повернувшись ко мне чуть боком, и я понял, что он готов излагать.

— В конце сороковых, — начал он свой рассказ, — на одном полигоне проводили эксперимент. Ничего технологического, если ты подумал об этом. Строго на живых людях. Эксперимент был на сон.

Я мельком глянул на него, но ничего не сказал. — Нас, пятерых сидельцев с большими сроками из сибирского лагеря, — продолжил он, — заперли в газовой камере. Так, без всяких церемоний. Защемили, значит. Ширнули чем-то по вене. Видимо, какими-то стимуляторами, чтоб не спали. И пообещали — тридцать дней, если продержимся, отпустят на волю. Ну, и что ты думаешь?

Тон его был настолько спокойным, что я даже на мгновение подумал, что это очередная байка. Но в голосе старика было нечто такое, что прочно удерживало моё внимание.

— Поначалу было нормально. Даже смешно, знаешь ли, — сказал он, — болтали, разговоры вели. Как обычно. Только через несколько дней всё начало меняться. Мы друг другу начали травить всякие небылицы. Стали что-то шептать себе и исследователям через стекло.

Он замолчал на секунду, как будто вернувшись в тот момент. Мне показалось, что его голос вливается в мой мозг минуя уши, но я ничего не мог с этим сделать. Машина замедлилась, как в киношном слоумо.

— Через девять дней, — продолжил он, — один из нас стал кричать. Кричал так, что у него порвались голосовые связки. А остальные молчали. Молчали, понимаешь? И всё. Просто смотрели, даже не пытаясь его успокоить. Я в тот момент подумал, что сойду с ума.

Он бросил взгляд на меня, как бы ожидая реакции, но я продолжал рулить, стараясь не показывать, что меня это начинает нервировать.

— Потом стало ещё хуже. Одни из нас наклеивали на окна страницы книг, другие чем ни попадя окна замазали, чтобы никто не мог посмотреть внутрь. А я сидел, понимаешь? И не мог ничего понять.

В моей груди что-то сжалось, эта история пронзила меня чем-то, что я не хотел бы почувствовать. Нет, это не было бредом старика про пытки. В этой истории было нечто... подлинное. Что-то, что я не мог игнорировать, как бы не хотелось.

— А потом, на пятнадцатый день, — старик прищурился, — нас отпустили, но знаешь что? Трое из нас уже не были людьми. Они начали поедать сами себя. Грызть кожу, мышцы. Весь пол был залит кровью. Ты не представляешь, какой это ужас. Я бы не поверил, если бы не видел сам. Они вырывали себе части тела, еле дышали, но стояли на ногах. И вот, последний выживший, — продолжал он, — только и мог сказать: «Я почти… свободен…»