Испуг
Шрифт:
Из лежащего на боку баррикадного стола вдруг с грохотом вырвалось его содержимое. Сотрясением от разорвавшегося снаряда… Ящики выскочили играючи. (Вдоль по своим хитрым внутренним рельсикам.) Ящики как бы выстрелили и легко помчались по ступенькам лестницы вниз. Но их опередили их собственные бумаги. Бумаги, в свою очередь, с еще большей скоростью выпрыгнули из движущихся ящиков. Стопы кабинетных бумаг… Обгоняя все и вся, бумаги хлынули вниз по ступенькам… Бумаги сбегали вниз белым ручьем. Они достигли меня. И все ускорялись… Отделяясь и скользя одна по одной.
Я стоял на полпролета ниже. Действо бумаг
Мне, присевшему и полощущему руки в бумажном ручье, стало всё без разницы. Я держал руки в проточном ручье бумаг. Иногда я хватал лист, какую-то страничку, бегло зачем-то смотрел и вновь пускал вниз – по течению.
Даша… Уцокавшая на каблучках куда-то вверх. Присев на ступеньке, я думал о ней. (Руками я все еще перебирал белые листы бумаги. Белые с одной стороны.) Я не мог бросить Дашу, как не бросают раненого. Такая правильная пришла мысль. Как не бросили те двое своего вопящего…
Я почувствовал, что не хотел бы в жизни больше ничего – только погрузиться ладонями и пальцами в ее светлые волосы. В ручей ее бегущих мягких волос. (У меня потихоньку встал. Это было ужасно некстати.) Один, на опустевшей лестнице, когда вокруг беспрерывно ша-ра-рахало, старикашка сидел весь притихший и немыслимо, непередаваемо хотел Дашу… Сидел на ступеньках (по щиколотку засыпан стекающими вниз бумагами). И сам себе мечтательно улыбался.
Я отыскал седьмой (или девятый?)… Тот самый этаж. Ту далекую в коридоре комнату. Где стареющего лунного придурка одурманили женской грудью… Я увидел на полу свернутые в рулоны паласы… Лежали мелкими застывшими речными волнами. Штиль. В задумчивости я зачем-то попинал их слегка ногой – то ли ковры, то ли паласы. Тупым носком ботинка.
Глаза, опущенные вниз, дали мне заметить светлый предмет. Это была ее маечка. Ух ты! Легкая, нежная на ощупь. (Не носила лифчиков – маечка взамен.) Я вовсе не любитель женского бельишка. Ничуть!.. Я нормален… Это я к тому, что неожиданно случилось в ту минуту. А случилось, что я схватил легкую светлую тряпицу и припал лицом, носом, ртом к соответствующему месту, где правая женская грудь. Я нюхал и вбирал. Сразу найдя!.. Сразу учуяв сладковато-пряную пахучую пядь ткани… Конечно, было как спитой чай. Остаточное. Но в голову шибануло. Успел повеселеть!.. Она здесь была. Она здесь лежала на этих свернутых паласах. Зачем?.. Нюхнул еще раза два-три. По-собачьи. Я набрел (носом) на шов… На шве майки, на рубчике с забившейся туда духовитой пылью нашлась-таки мне понюшка! Я оценил забытое меткое словцо, язык не дурак!
Ощущение чудесной высоты… И опять ноги стали немыслимо легки и опять бесконечно свободны. Ноги вытянулись. Этак четырех-пятиметровые. И я храбро на них зашагал. Как на ходулях.
«Мелькнула на девятом!» Кто-то мне это говорил, кричал! Веселый, я уже нацелился считать этажи.
На лестнице пусто… Стол знакомый на боку… Ручей, что с бумагами, вернее, из бумаг, – уже не тек. Ручей
Увидел импровизированные баррикады – у входов и въездов. Вывороченная брусчатка… Крест-накрест прутья арматуры… Сверху было не разобрать, что там за кубы и кубики. Различились две легковые машины. (Лежали на боку… Бензин слили?..) И стоял грузовик.
Выскакивая из-за этих кубиков, муравьишки с автоматами, вероятно, по приказу, стали отбегать к Дому, скрываться в нем.
– Ого-го! Улю-лю! – кричал я им сверху. – Пропарламентские упрямцы!.. – Я свистнул им в два пальца. Мне было весело. (Вынув из кармана, я еще разок нюхнул светлой маечки.)
А муравьишки – надо полагать – бежали, чтобы засесть в первых этажах. (Как известно, к этому времени невооруженные защитники: клерки, обслуга, женщины – все скопились в обширном цокольном этаже Дома.) Цоколь был хорошо защищен самим фундаментом. Но и канонада усилилась. От отдельных пристрельных попаданий башенные орудия танков перешли к равномерному и мощному обстрелу Дома. Стало ясно – дело нешуточное.
Стало ясно, но, конечно, не мне. Для меня просто продолжало грохотать. То там. То здесь…
Огромный же Дом, домище… Величественные кабинеты. Отделка стен, лоск, сверкание ламп и люстр (хотя и обесточенных). А какая властная игра дверей! А отблески отлично прописанных должностей на табличках – целый путеводитель по высшему чиновничеству! ЗАВЕДУЮЩИЙ ОТДЕЛОМ… ЗАМЕСТИТЕЛЬ МИНИСТРА… РЕФЕРЕНТ… Фамилии частично выдернуты. Прибраны. Фамилий нет. Испарились на тревожные дни.
Зато я здесь… Мощный кишкообразный лабиринт… А я внутри… (В кишках Власти.) И какой Власти, не хер воробьиный – ВСЕ-РОС-СИЙ-СКОЙ!) Правда, моему торжеству, моему нанюханному веселью (так сказать, личному и ни с кем не делимому всероссийскому триумфу) мешало то, что я нет-нет и вжимал голову в плечи. Скотство! Проклятый нутряной страх не давал словить хотя бы минутную радость.
И еще мерзкий скрип битого оконного стекла под ногами… Под подошвами… И штукатурка…
Но именно здесь на этаже (важно!) я вскрикивал на каждый мощный ша-ра-рах. Их было три таких. Три подряд. Я вскрикивал и даже приседал. Вот это лупят! Пробоины в стенах! Опять же как синие цветы… Возникали – и сразу на глазах распускались. И каждый раскрывавшийся бутон тотчас показывал мне (едва я с ним поравняюсь) кусочек синеющего неба. Уже темно-синего.
– Во дают! Во!.. Цветоводы! – говорил я. Страх все время понуждал что-то болтать.
Самоповтор… Если на седьмом этаже она со своей бедой забилась, забурилась, запряталась, законопатилась, замуровалась в последний кабинет – она замуруется в самый последний и на любом другом этаже.
В пустоте девятого этажа сохранялась логика седьмого. Всё правильно!.. Вот только паласов-ковров здесь не оказалось. И это был не кабинет, а приемная – секретаршин предбанник. Сам кабинет был в глубине. Заперт!.. Массивная и манящая к себе дверь. Но уже с обезличенной красивой табличкой. (Тайна. Кто хозяин неясно.)