Испуг
Шрифт:
– Да, да!.. Ты прав… Где-то здесь они и прячут. Но поди найди!
А вид сказочный: бесценные россыпи… это засеребрились под нашими ногами звонко пустые банки из-под пива. Их миллионы. Я иду и невольно пинаю их.
– Перестань же. В ушах звенит!
Петр Иваныч ворчлив. Обворованный старый человек негодует как ребенок. Его сознание отброшено в детство – в годы обид. Он и движется по-детски неуклюже. Оступается… И кричит на меня: ну ты!.. Не туда идешь! Не туда смотришь!.. Неудача делает стариков беспомощнее, чем они есть.
А беззвездная
Петр Иваныч вынул фонарик, светит – и тотчас оба старика жадно, нервно, спешно вглядываются в подножный хлам. Но разве это свет! Луч хил и пляшет из-за неверного шага по мусорным колдобинам. Дрожь руки… Не разглядеть… Только бутылки под ногами и радуют глаз своим пьяным веселым отблеском.
С дороги вспыхнули и заиграли фары – машина!.. Машина!.. Мы сразу же смещаемся в ее сторону. Чтобы привязаться к месту действия. Чтобы поближе!.. Где шоферюга сваливает с машины свой мусор, там его и ждет активный вор. Там и активный наш поиск.
Мы так заспешили, что проскочили вперед лишнего. Так что теперь мы пятились… Спотыкались по-темному… А мрачный и уже развернувшийся грузовик наезжал на нас гигантским задом.
Шофер, либо вовсе нас не видя и не ведая, либо с умыслом (со свирепым презрением к тем, кто бродит по свалке) – включил ревущий подъемник, резко вздернул зад машины и как-то моментально, в секунду вывалил вдруг на нас гору мусора.
– Эй! Эй! Спятил?! – Мы едва успеваем отпрыгнуть.
Уехал. Нас обволакивает хламная, горчащая во рту пыль.
Но теперь мы знаем, где искать. Фары уехавшего отследили нам свежую пядь земли, а на ней сегодняшние вмятины – следы подъезжавших и отъезжавших грузовиков.
– Эгей! Зде-еесь!.. Здесь свежачо-оок! – кричит мне Петр Иваныч откуда-то с темной верхотуры.
Мой друг уже почти победно водит лучом фонарика. Ищет, стоя на только-только возникшей куче пластиковых бутылок и молочных пакетов. Молоко, остатки, кой-где роняет последнюю белую каплю. (И впрямь хлам-свежачок.) Но тут стоп… Фонарик иссякает… Мат моего приятеля оглашает ночную тишь.
Теперь мы не видим друг друга. А Петр Иваныч еще и напуган высотой кучи… Он еле-еле спускается со своей мусорной крутизны. Шажками… По сантиметру…
– Как?.. Как я теперь слезу? – взвывает старик, панически боящийся (как и все мы) сломать шейку бедра.
– Иди вдоль холодильников… Петр!.. Держись за них рукой!
– Ч-черт!
Нас разделял свал холодильников – белые их призраки – ориентиры. Пять-шесть агрегатов. Даже во тьме их остовы круто белеют. Во всяком случае, их видно. Молочные пятна в черной ночи.
В сердцах Петр Иваныч отшвырнул ослепший фонарик, тот гремит, прыгает по пивным банкам вниз… вниз… прямо ко мне. И где-то под самой горой хлама вдруг загорается, оживает.
Я спешно
Я оскорблен, вскрикиваю. Я кричу в осточертевшую тьму – а из тьмы мне в отклик раздается ответный крик – вопль радости! И какой вопль!.. В одном из холодильников, открыв его на случай (или старик распахивал все подряд?), Петр Иваныч обнаруживает свою пропажу… Ощупью.
– Вот он! Телевизор!.. Зде-ееесь!
Медленно и нежно Петр Иваныч извлек свое добро. Нет, не вчерашнее старье. Не наскоро купленную громадную образину… Нет! А тот свой прежний – свой маленький японский Sony! Диво, украденное полторы недели назад, припрятали до поры в одном из отживших холодильников. Там диво и таилось.
Медленно-медленно, с охами и ахами, Петр Иваныч спускается ко мне, удерживая на груди возвернувшуюся стариковскую радость, свое чудо чудес. Старик нет-нет и вопит, нашел, вернул, отыскал, то-то радости!.. Шажок за шажком… Спускаясь… Со смрадно свежей кучи.
Я тем временем устал и присел на какую-то коробку. Сижу, вертя в руках мертвый фонарик. Вышла на миг луна… И очень ясно, контурно, как в фильме, – вживую! – выросли мрачноватые величественные кучи. Островерхие! Рельефные!.. Прямо-таки Главный Кавказский хребет… Я даже поискал двуглавый Эльбрус…
Свалка сияет. Бессмертие красоты. Горы бытового хлама светятся под луной былинными курганами.
Какие немыслимые горы старого дерьма! – смеюсь я. Это же про нас. Я ведь и сам старьё… И Петр Иваныч старьё… Пенсионер наших лет – это выброшенный сносившийся холодильник. В нем только и прятать краденое.
Мы расстались с Петром Иванычем у его калитки. Такие удачливые!
– Пока.
– Пока.
На радостях (за друга!) я о себе и не думал. А меж тем я остался один без какой-никакой дружеской подсказки… В темноте… Луны уже не было.
Шагая по дороге, я сообразил, что с этой стороны поселка дача Корзуновых, где поселилась приехавшая Алка (Лидуся сказала), неприметна. Могу не найти… Даже звезд напрочь не было. Глухая поздняя ночь.
Примерно здесь… Их дачка в два этажа. Ага, вот и свеча в окошке. Алка!.. С закидонами девица. Но хороша, мила!.. Смотрел на зазывную свечу в окне, и сердце плыло – Алка ли ждет меня? Ее ли свечка?
Топчусь… Ее силуэт?.. Сил нет терпеть… Пробираюсь ближе… Но на этот раз я умнее. Сначала все-таки угляжу номерок на заборе, узнаю, чей дом. Хватит ошибок. Алка приехала!
Сменили на веранде замок. Бывает… Мне пришлось поковыряться… Ключ, типа «Юг», с бородкой на нижнем скосе.
На дачах запоры разные. Есть хитрые. Есть головоломные… Но со стороны веранды у всех одно и то же. Четыре типа ключей. Север… Юг… Восток… Ну, смелее, смелее, старик!.. Стою у дверей… Юг! Юг… еще и собака из тьмы дружески подлаяла. Давно здесь не был.