Испуг
Шрифт:
Разок меж нашей (с Аней) гостиной и спальней (тоже ведь отчасти нашей) на нейтральном пространстве возник муж. Шел на кухню. (Игорюнчик, так она его окликнула ночью.)
– Игорь. Мы беседуем. Мы в порядке… – Она отсылала его подальше. – Покопайся, пожалуйста, в моем компьютере.
Он кивнул. Видно, и хотел только глянуть, в порядке ли? – тиха ли беседа и не притиснул ли старикашка его доверчивую Аню прямо здесь, в гостиной, к обоям – к салатовой стенке?
Солидный муж. Ответственный. Ушел, а Аня в его теплый след тотчас мне сообщила, сбавив голос, что эту
Старомоден этот Игорюнчик?..
Кофе бодрит, но думаю, что мне (перед скорым путешествием в полупсихушку) дали желудевого, дедушку не возбуждать. Я и не возбудился. Чего уж тут. Я вдруг загрустил. Нет, не из-за желудевого, а из-за той луны в той спальне… Подумать только! Какой случай! Она могла проснуться уже моей?.. Эта увядшая, но еще сладкая мысль бросила меня посреди задушевной и гладкой нашей беседы в такую печаль, в такое горькое горе, что Аня забеспокоилась. И срочно опять шутить… Смеялась… Чудесно смеялась! И, живо стреляя глазками, нарочито серьезничала (ах, ах!.. в счет несостоявшейся нашей любви), а нет ли у меня схожего сынка лет тридцати – для нее? Или хоть скоровыросшего балбеса внука? Чтоб похож на меня лицом и чтоб был свободен вечером в ближайшую субботу. В театр сходить не с кем!
Но ведь так и задумывалось, чтобы согласиться на психушку только в конце концов и только по ее просьбе. Зато взамен и с ходу я обговорил, что она меня там навестит. Отчасти деликатное (и гротескное) продолжение нашего с Аней знакомства – отчасти мое условие. Это я талантливо придумал. Пришло же в голову угадать ту самую из житейских троп!
– И, конечно, без Игорюнчика, – сварливо заметил я, уже совершенно соглашаясь на обследование (и на то, что Аня там меня посетит).
А куда было деться?
Оба (Аня да плюс Игорюнчик) могли хоть сегодня, хоть завтра настрочить заявленьице и дать ему ход. Всю интеллигентскую перхоть сдуло бы как ветром. Олежка, племяш, мне так и сказал – соглашайтесь, дядя, пока просят. Пока без ментов. Пока без криков. Пока и больничку они вам обещают ласково и хорошую. Знаете ли, дядя, какая дорогущая больничка, ого-го!..
Обследование всего-то три недели, чем плохо, этакая, в сущности, профилактика здоровья дедушки.
Аня (по наводке Игорюнчика, конечно) тем еще мне польстила, что в деликатной полупсихушке, куда меня пристраивали, сам Башалаев ведет за большие деньги некоторых больных… ведет? или просто консультирует? – не уточнялось. Так что я (заодно с обследованием) могу и что-нибудь особо спросить у известного врача. У знаменитости.
Луна луной, но ведь той ночью у Ани (если честно) мне было опасливо – я сидел почти у изголовья. Слышал ее дыхание. Я балдел, это верно. Но я волновался… и все, все, все понимал – что я в чужом доме, что возле чужой постели, возле чужой жены… Я не бесстрашный. Я и это понимал. (Быть бесстрашным шизом нехитро.) Но именно опаска, волнение и понимание ответа за приход
Убеждая Олежку, Аня сильно перебирала в чувстве. (Но что я мог тогда возразить, сидя на толчке?)
– …В какой-нибудь другой даче (но, конечно, не в нашей!) вашего дядю могут за вора счесть. И вы уже не заступитесь. Такое время. Люди сейчас так злы. Люди свирепы… А этим летом как раз уж-жасно воруют!
Красивая девчонка прихвастывала своей добротой и своей порядочностью. Своим заемным гуманизмом (явно от мужа). Она, тридцати лет от роду, выпендривалась, она почти пела, ах, ах, этот ее дрожащий в воздухе голос! – а мой Олежка, здоровенный, плечистый, только-только из «горячих точек» солдат, слабенько так, услужливо поддакивал:
– Ага. Ага… Понимаю.
Ей явно нравилось навязывать ему, что все мы люди, все мы человеки. Что нам надо жалеть стариков. Что неплохо бы жалеть и нищих… И бравый Олежка тут же:
– Ага. Ага.
А какая восхитительная (хотя и барская) интонация:
– Этим летом уж-жасно воруют!
– Я здесь мало что знаю. Я здесь редко, – произнес мой смущающийся племяш.
– Еще как воруют! А представьте, если ваш дядя что-нибудь, хоть мелкое… хоть книгу с собой прихватит. В руках у него окажется. Что тогда?..
– Книгу?
– Ну да. Он без конца морочит мне голову – читала ли я то? Читала это?.. Подойдет к нашему забору, штакетник прозрачный, поманит меня – и о чем хотите: о фигурном катании! Об инопланетянах!
– Иногда с ним болтаете?
– Запросто!.. Он милый старик. Разговариваем. Но, конечно, я и думать не думала увидеть его ночью. Рядом. Сидел такой тихий…
– Испугались?
– Не очень! У меня уже был случай в жизни, после которого я научилась не вопить и не кричать чуть что.
– Могли бы и завопить.
– Знаете, Олег… Он чуткий. Он почувствовал, что я проснулась. И стал тихо-тихо отодвигаться.
Так они говорили. А я задыхался сиренью.
2
В палате шикарно. Телевизора, правда, нет (он в коридоре), но все остальное чудо – палата ровно на двоих. (Петр Петрович Алабин ликовал.) И чисто! И старательно прибрано! Больничка из кино!.. Я ликовал. Люблю, когда вокруг хорошо.
Сосед, что напротив, – туповатый угрюмец. Он покосился, когда я вошел в палату, но тут же отвел глаза – я или не я, ему все равно. «Петр Петрович», – все же назвал я себя, на что мой сосед только вздохнул. Пуганый жизнью. Лет сорока.
– Шиз? – Это я тихонько, это я спросил у медсестры нашего этажа. У Раечки. – Шиз? – спросил и мотнул слегка башкой в сторону соседа.
– А вы кто? Не шиз?
– Нет.
– Интересно. – (С иронией.)
– Мы по другой части, Раечка, – лихо сказал я, весь из себя молодец.
– Это по какой?
Как-нибудь ей расскажем. Должен же (после пережитого) я чем-то занять воображение. Раечка молодая и толстенькая. Тридцатник откровенный. Глазки строгие, но живые. Я бы сказал, подмосковные. Главное – она сразу меня отличила.