Испуг
Шрифт:
– Вика… Не вяжись. Я через сорок минут вернусь.
– А если там очередь?
– Какая ночью очередь! – Борис засмеялся. Он ехал всего лишь в автосервис, что на далеком от нас шоссе. Что-то насчет запаски – запасного колеса.
Утром я подстерег Вику в нашем магазине. Просто повидать. Я не мог без нее… Повидать, слегка прикоснуться. Это ведь так немного!
Небогатые дачники, семь-восемь человек… Маленькая очередь поутру, где я, как только Вика появилась, тотчас встал за ней – и ей на ушко что-то болтал. По-поселковски пошучивал. По-стариковски пускал слюну. Это ведь
Моим шуточкам Вика смеялась, она охотно смеялась (снисходительно, конечно!), а я, стоя сзади, этак легко-легко трогал ее плечики. Вроде бы для ее же равновесия. Вроде бы она могла от собственного смеха все больше и больше раскачаться и упасть.
– Но-но! – Вика по-поселковски же, по-простецки оглядывалась на меня: чего, мол, этот за меня держится. И опять смеялась. И опять плечиками подергивала: эй, не слишком, не слишком!
Я подумал, как это правильно. Как кстати!.. Руки мои должны были стать не только смелы. Но и знакомы… Ей знакомы… И сколько-то привычны ее чутким плечам. После этой магазинной прикидки Вика прикосновению не удивится. (Мои руки будут сама нежность. Руки заскучавшего пианиста. Руки крадущегося ночного вора.) Ведь ночью… Как только она попросит боржоми.
И как же меня будоражило это ее грубоватое боржом!
Я тогда подумал, что меня, старика, неслучайно притягивают к себе эти их тащусь… наезжает… не светись… не грузи… дурацкое клёво… меня ломает… Молодежный сленг. Сотни словечек молодых людей необыкновенно бодрили меня в те дни, впрыскивали дивную чуждую энергетику. Я чувствовал себя птицей, которой вдвое нарастили крылья.
Борис в ночь уедет, а я опять окажусь в том доме. В той спальне. Первый шаг всегда труден… Но это ровно одна минута! Две!.. А затем?.. Однако надо же дать ей крепко заснуть… Ее ночная жажда? Я ведь помню, где стоит бутылка с боржоми.
В реальности я прошагал к ней в темноте даже скорее, чем за минуту. Я пролетел… Прямо к ее постели. Я уже все здесь знал.
И, переждав еще одну тихую минуту (тишайшую!), я сразу поискал глазами под кроватью боржоми, но боржоми не оказалось… Я (помню) удивился. Я растерялся. Как же так! Я даже нагнулся поискать к ножке кровати. Лунные полосы… Луна была, а боржоми не было. Я сунулся к другой кроватной ножке… Не было. А сонная Вика уже буркнула мне, что ты так долго!.. Сонным знакомым голосом. И я вдруг сообразил, что слова ее и жажда ее относятся не к боржоми.
На четвереньках она была изящна, с прогнутой юной спинкой. Вика сама и почти сразу приняла эту покорную позу… Вероятно, обычную у них с Борисом в предыдущие ночи. Почти сразу и прогнулась спиной, едва я бережно (едва дыша) коснулся руками ее бедер. Ах, как взыграла в окне луна! Луна взревновала, клянусь! Смуглая (при луне) попка Вики уже сама по себе (и отдельно от Вики) ритмично поддавалась. Она уже и подыгрывала… Скромно… Слаженно… В конце, правда, легкий сбой… вдруг.
Разумеется, я был деликатен – хотя бы потому,
– Мягче, мягче… Сколько раз тебе говорить! – сквозь сон пробурчала Вика.
Она, уверен, и не разлепляла глаз. Ловила кайф в полусне.
Мы отдохнули. Всё тихо. И даже луна притихла… Я был счастлив. Но я колебался: открыться ли сейчас? или нет?.. Не знаю, зачем мне это. В ночной тьме что-то меня теперь давило. Тьма не могла быть вечной. Сказать ей? Или нет?.. Акт (ночной и с моей стороны очень осторожный) давал мне в ту минуту обе возможности. Гуляй, Вася. Свое получил – можно уйти.
Но, видно, в том и заноза, что полученное счастье казалось мне слишком малым. Слишком тихим… Ведь не хотелось, чтобы оно исчезло. Чтобы ушло в ночь. Чтобы растаяло в космосе. И в вечном перестуке колес. (Как у мужчины и женщины, которые вдруг сошлись в пустом купе поезда Москва – Пенза.)
Я возомнил!.. Возомнил о вдруг найденной в эту ночь любви. О большом чувстве… У стариков бывает. (Луна луной – а женщина женщиной. Я не хотел ее терять. Похоже, я просто жадничал.)
И тронул сонное плечо… Я будил, как бы проверяя теперь наши с ней отношения на прочность. (Что от них останется?..) Теперь я ласкал и ласкал ее плечо, ее грудь. Я отгонял тьму. Настойчиво… Хотя и мягко.
Она вяло отыграла ласку. Провела мне ладонью сначала по ключице, а пальцами к горлу, к моей сонной артерии. Я приготовился. Горло мужчины и кадык – самые, я думаю, узнаваемые на ощупь места. Ее теплые пальцы ползли… Я притих. Узнает?.. Чужая женская рука – не шуточки.
Она хотела, и я начал снова. Теперь уже лицом к лицу. Отваги хватило. Вот только зря я чуть заспешил. Именно от спешки новый акт уже сразу (я чувствовал) шел сколько-то под откос… Руки не так. Живот не так… Вот-вот должно было обнаружиться нечто меня разоблачающее, не в их формате. Я взволновался. И боялся поменять позу. А она, Вика, как раз ждала… Чего-то… Привычного ей.
И потому я вслух сказал. (Лучше сказать, заговорить первым…) Я как бы обнародовал свое некоторое удивление:
– Что у тебя с голосом нынче? Простыла?
Вопль ее вырвался сразу. И уже не стихал. «Оооо! Уиии!..» Реакция! На мой голос! (На чужой голос в своей постели.) Она мгновенно, сильно отбросила меня и мгновенным же щелчком включила настольную. Глянула… На меня! И снова: «Оооо! Уиии!.. Оооо! Уиии!» – вопила! Она еще и откинулась всей верхней половиной тела. Откинулась, сколько могла! От меня подальше – вот-вот порвется пополам.
Я, само собой, тоже показательно отпрянул и даже вскрикнул:
– Где я?..
Мы отпрянули друг от друга телами, но ноги наши под простыней соприкасались. До ног еще не дошло. Ноги нас не понимали. Ноги только заскользили невнятно одна о другую и третья о четвертую. Кто из нас двоих выдал ногами этот липкий, скользкий, прохладный пот испуга, трудно сказать. Возможно, мы оба… Пот взаимного страха!
Торопясь (я все еще удивлялся случившемуся первый), я ее перекрикивал: я продолжал кричать, кричать, кричать, – я ведь пришел… я пришел к своей!.. к своей подружке! Что за кино! Что за дьявольщина! Как я сюда попал?!