Исповедь

Куркин Борис Александрович

И - о чудо!
– музыка стала захлёбываться и так же внезапно, как и началась, заглохла. Лес ходивших туда-сюда рук стал валиться словно при буреломе. Но народ ещё пребывал "в отключке". Первой пришла в себя или "вышла из образа" Сьюзен и пристально вгляделась в лицо своего русского подопечного, словно пыталась прощупать его на лояльность американской демократии. В ответ Василий Иванович - дабы не быть заподозренным в антиамериканизме или, чего доброго, антисемитизме, - изобразил, как сумел, на своём лице умиление.

Сьюзен с еле заметным

неудовольствием отвернулась. Девица с незадавшейся личной жизнью уже застегивала ватными пальцами пуговицы жакета, Кэтрин расправляла могучие плечи и поправляла прическу, а бедняга Хью по-прежнему сидел, опустив голову, и пускал себе на бороду слюни. Народ в основной своей массе постепенно возвращался из бездны и мрака "подлинного бытия", как сказал бы философ-экзистенциалист, в сферу земного "инобытия" - светлый и радостный мир баксов, демократии и кока-колы.

На подиуме вновь обозначился духодрайвер Мартин и объявил о начале заключительной стадии собрания - причастия.

На глазах у повеселевшей братвы Мартин стал наполнять ёмкость из серебристого металла, похожую на Кубок Стэнли, красным вином, предварительно продемонстрировав собравшимся, словно официант в ресторане, бутылки с содержимым. Затем духодрайвер, встав в круг вместе с выбранными из зала дежурными, стал колдовать над кубком и что-то нашёптывать. Василий Иванович отметил про себя, что примерно так же кучкуются и шаманят перед началом матча на вратарском пятачке хоккеисты, клянущиеся перед игрой защищать своего вратаря и накидать своим соперникам "банок" аж по самое "не могу" и врезать им по первое число.

Народ, плотно перед тем позавтракавший, потянулся к сцене, на которой стоял резервуар. Первой рванула к нему адвокатша Нинка, ставшая популярной в известных кругах Первопрестольной благодаря серии выигранных процессов над растлителями юношества. Нинка, не боясь порвать дорогие колготки, бухнулась на колени перед "Кубком Стэнли", сделала несколько глотков и вышла, поигрывая крутыми бедрами, из зала. Следовавшие за нею её американские братья и сестры выходили один за другим на подиум, но на колени не вставали, а отхлёбывали из сосуда и, перебрасываясь весёлыми репликами, возвращались, ободренные, на свои места.

Нельзя сказать, чтобы Нинка исполнилась в Америке каким-то близким к экстремизму благочестием. Виной тому было, скорее всего, то, что в одном из вирджинских колледжей учился на деньги этой самой паствы ее сын - вялый и хилый плотью и духом недоросль. А выпить Нинка могла что угодно, кроме воды и авиационного керосина: в целях омоложения своего организма и упрочения нервной системы она занималась уринотерапией и пила по утрам собственную мочу.

Василий Иванович, изъерзавшийся за время радения, плюнул на всякую политическую корректность и вышел на свежий воздух - на зеленеющую постриженную лужайку. Там жадно затягивалась сигаретой отработавшая уже свой номер Нинка.

– Чё со мной не пошел, в натуре?
– спросила она деловито.
– Смотри, а то больше в Америку не привезут.

Конкретно.

– Да, это я маху дал, - сокрушился для порядка Василий Иванович, не имевший сил разъяснить Нинке свою концепцию мироздания.

– Ну, видал, как пипл оттягивается? Как обдолбанный!
– прокомментировала свои впечатления Нинка.
– Крутой сегодня "холи-спирит" пёр!

– Да, блин, неслабый, - согласился с ней по некоторым размышлениям профессор, настраиваясь на её культурную волну, - мало не показалось. Чума!

– Это точно!
– Нинка еле заметно усмехнулась, явно не желая выдавать себя.
– За всю масть оторвались.

Нинка любила приблатненный жаргон, соответствующий, по всей видимости, её антропологии чувств. Познания её в английском ограничивались несколькими фразами и проникновенными идиоматическими выражениями, с помощью которых она читала налево и направо лекции об ужасах советского коммунизма, выколачивая из своих американских братьев и сестер деньги и подержанные шмотки на помощь жертвам ГУЛАГа. Впрочем, для чтения подобных лекций в Америке знания английского и не требовалось. Да и вообще, никаких слов не требовалось.

– Слышь, Кирпич, с собой есть чего?
– спросила она деловито, давя бычок неподдельного "Мальборо" носком модного ботинка.
– Трубы горят.

Она знала, что потребное ей сейчас "чего" Вася носит с собой всегда как противошоковое средство. К этому его приучило довольно частое пребывание в районах боевых действий. Так, в Афгане на его глазах не вышел из шока комвзвода Паша Леганьков: его БТР подорвался на мине. Жизнь лейтенанта могли спасти всего несколько глотков водки или спирта, которые следовало срочно влить ему в горло. Но фляги майора Кирпичникова и его товарищей были наполнены лишь водой...

Полковник вынул из внутреннего кармана пиджака плоскую металлическую фляжку со значком "Гвардия" - подарок своего крестника Митяя - и протянул Нинке. Во фляге томилась и грелась верная и праведная "Столичная" калужского разлива.

Нинка запрокинула голову и сделала несколько "бульков": видно "причастное" сухенькое не утолило до конца её духовной жажды.

– Хорошо пошла, - выдохнула она, утирая ладонью рот.
– Занюхать есть чем?

– Ты чё, не в Америке, что ль?
– Василий протянул ей упаковку "дабл джусси фрута".
– На вот, "сперментом" зажуй. Смотри только, чтобы эти козлы сахару туда не напихали.

Нинка понимающе ухмыльнулась. Она вот уже второй месяц кряду жила у Сьюзен и не отпускала своих загребущих рук с горла хваткой американки.

Василий Иванович привычным движением завинтил крышку и упрятал флягу до наступления очередных не лучших времен во внутренний карман пиджака.

– А ты чего не стал?
– удивилась Нинка.

– Сам-то я не пью, - меланхолично изрёк профессор - знаток и ценитель шампанского вообще и своих любимых "брютов", в частности.

– А для чего тогда с собой таскаешь?
– подивилась Нинка.