Исповедь
Шрифт:
Стоя спиной к ней в нише высокого окна, он сказал:
— Дорогая, есть вещи, о которых лучше не говорить. И то, что меня мучает, как раз такого рода...
Она встала, прошлась по комнате, взяла его за рукав, заставила повернуться к себе, положила ему руки на плечи, улыбнулась и ласково заглянула ему в глаза:
— Слушайте, Мари (она называла его Мари в минуты нежности), вы ничего не должны скрывать от меня. А то я подумаю, что вы совершили какой-нибудь
Он прошептал:
— Я совершил очень гадкий поступок.
Она весело сказала:
— О! Такой уж гадкий? Вот чего я от вас не ожидала!
Он быстро ответил:
— Я ничего вам больше не скажу. Не спрашивайте меня!
Но она подвела его к креслу, усадила, присела к нему на правое колено и поцеловала кончик вьющихся усов легким и быстрым, порхнувшим поцелуем.
— Если вы мне ничего не скажете, мы поссоримся навсегда.
Терзаясь угрызениями совести, в мучительной тоске, он прошептал:
— Если я скажу, что я сделал, вы никогда мне этого не простите.
— Наоборот, мой друг, я вас тотчас же прощу.
— Нет, это никак невозможно.
— Я вам обещаю.
— Говорю вам, что это невозможно.
— Клянусь, что прощу вас!
— Нет, дорогая Лорина, вы не сможете это сделать.
— До чего же вы наивны, мой друг, чтобы не сказать, — глупы! Отказываясь рассказать, что вы сделали, вы заставляете меня предполагать что-то ужасное; я все время буду об этом думать и буду сердиться на вас за ваше молчание не меньше, чем за этот неизвестный мне проступок. А если вы откровенно мне все расскажете, я завтра же об этом позабуду.
— Дело в том...
— В чем?
Он покраснел до ушей и серьезно сказал:
— Я исповедуюсь вам, как исповедался бы священнику, Лорина.
На губах жены промелькнула быстрая улыбка, порой появлявшаяся у нее, когда она его слушала, и она промолвила несколько насмешливо:
— Я вся внимание.
Он продолжал:
— Вам известно, дорогая, насколько я воздержан. Я пью лишь воду, подкрашенную вином, и не употребляю крепких напитков, вы это знаете.
— Да, знаю.
— Так вот, представьте себе: как-то вечером, по окончании больших маневров, томясь от жажды, измученный, усталый, я позволил себе немного выпить... и...
— Вы напились пьяным? Фи, как это некрасиво!
— Да, я напился.
Она приняла строгий вид:
— Уж признавайтесь, крепко напились? Так напились, что не стояли на ногах, да?
— О, нет, не до такой степени. Я потерял рассудок, но не равновесие. Я разговаривал, смеялся и делал глупости.
Тут он замолчал; она спросила:
—
— Нет.
— А! Ну... а потом?
— Потом... Я... я... совершил мерзость.
Она смотрела на него с тревогой, слегка смущенная и вместе с тем растроганная.
— Что же, мой друг?
— Мы поужинали с... с актрисами... и не знаю, как это случилось, я изменил вам, Лорина!
Он произнес это серьезным, торжественным тоном. Она слегка вздрогнула, и глаза ее зажглись внезапным весельем, захватывающим, неудержимым весельем. Она сказала:
— Вы... вы... вы мне...
И быстрый, нервный, отрывистый смешок трижды сорвался с ее губ, прерывая ее речь.
Она старалась вновь принять серьезный вид, но как только хотела произнести хоть слово, смех закипал у нее в горле и бурно рвался наружу, она пыталась его сдержать, но он то и дело слетал с ее губ, — так разбрасывая бурную пену, вылетает газ из откупоренной бутылки шампанского. Она зажимала рот рукой, чтобы успокоиться, чтобы подавить этот злополучный приступ веселья, но смех лился сквозь ее пальцы, сотрясал ее грудь, неудержимо прорывался. Она лепетала:
— Вы... вы... мне изменили... А!.. Ха-ха-ха!.. Ха-ха-ха!..
И она смотрела на него со странным выражением, которое, помимо ее воли, было так насмешливо, что озадачило и ошеломило мужа.
Вдруг, не в силах более сдерживаться, она прыснула и залилась смехом, словно в припадке истерики. Из ее рта вылетали отрывистые звуки, казалось, исходившие из глубины груди; обхватив обеими руками живот, она задыхалась в приступе хохота, длительном, как приступ кашля при коклюше.
Каждое усилие, которое она делала, чтобы успокоиться, вызывало новый приступ; каждое слово, которое она пыталась произнести, заставляло ее корчиться еще сильнее.
— Мой... мой... мой... бедный дружок... Ха-ха-ха!.. Ха-ха-ха!..
Он встал, оставил ее одну в кресле и, сильно побледнев, сказал:
— Лорина, вы ведете себя более чем неприлично.
В припадке веселья она пролепетала:
— Что ж... что же делать... я... я... не могу... до чего вы... вы смешны... Ха-ха-ха!
Смертельно бледный, он глядел на нее пристальным взглядом, в котором пробуждалась какая-то новая для него мысль. Он открыл рот, словно собираясь что-то крикнуть, но не сказал ничего, повернулся на каблуках и вышел, хлопнув дверью.
Лорина, согнувшись пополам, обессиленная, ослабевшая, все еще смеялась замирающим смехом, и он мгновениями вновь оживлялся, как пламя угасающего пожара.